Маска ночи

Гуден Филип

Чья-то рука прикоснулась к моему плечу. За секунду до того я оглядывался, но не видел Сьюзен на улице.

– Николас, – произнесла она.

– Госпожа Констант! Я уже думал, вы не придете.

– Давайте пройдем здесь. Здесь не так людно.

– Вы не хотите, чтобы вас увидели с актером?

Она не ответила, но быстро повела меня через Корнмаркет и площадь под названием Карфакс там, где она пересекала Хай-стрит.

– Вы смотрели пьесу? – спросил я.

– Да. Довольно забавна.

Это была очень пресная похвала. Я подозревал,

что госпожа Констант, вероятно, могла уделить пьесам очень мало времени. Это бывает. Я не лез из кожи вон, напрашиваясь на комплименты своей игре, – я уже не столь отчаянно жаждал их, как в первые дни своего актерства. К тому же в «Потерянной любви» я играл всего лишь простака, маленькую роль.

Через некоторое время мы оказались на улице, вдоль которой тянулись городские дома, а затем свернули вправо на аллею. Потом мы вышли на лужайки, окаймленные дорожками и украшенные начинавшими уже зеленеть деревьями. Моя спутница сказала мне, что мы находимся на лугу Кардинальского колледжа, или Крайст-Черч. По дорожкам прогуливались люди; среди них были оборванцы-школяры, но были и франты.

День клонился к закату. Небо затянули облака, но в воздухе еще чувствовалось тепло. Я был не прочь прогуляться с привлекательной женщиной.

– Чего вы хотите от меня? – спросил я.

– Найти убийцу.

Слова эти прозвучали так буднично, что я подумал, что ослышался. Я косо взглянул на нее, но она не смотрела на меня. Впервые я обратил внимание на ее линию подбородка, сдержанную и четко вылепленную.

– Кто… умер?

– Никто не умер.

Ну конечно, она сошла с ума – хотя внешне, может, и не выглядела безумной.

– Дело скорее в том, кто умрет.

Либо сумасшедшая, либо, как у моей подруги Люси Милфорд, оставшейся в Лондоне, у нее был «дар», способность видеть будущее. Боже упаси, только не еще одна провидица, взмолился я про себя.

– Мне жаль говорить это, госпожа Констант, но вы уверены, что говорите с нужным человеком?

– Вы, верно, думаете, мне нужен святой или доктор вместо вас, – ответила она.

Именно это я и подумал, но не очень-то вежливо рекомендовать кому-либо обратиться к врачу или священнику, если только этот кто-то не находится в отчаянном положении.

– Я серьезна, и я в своем уме, – сказала Сьюзен. – Выслушайте, я все объясню.

И я выслушал ее, пока мы бродили по дорожкам среди лугов Крайст-Черч. Согласившись на встречу с ней, я должен был ей хотя бы это.

Она рассказала, что ее семья – боковая ветвь рода Константов, живших в этом городе поколениями. Она родилась в Ипсвиче, но ее родители умерли с разницей в несколько месяцев, когда она была совсем маленькой, поэтому ее взяли оксфордские Константы – Джеймс и Сара Констант, родители, – и воспитали ее как члена своей семьи.

– Вот как, а я думал, ваша мать жива.

– Нет, это не так. Что навело вас на такую мысль?

– Потому что я помню день, когда мы привели пострадавшую госпожу Рут к доктору Ферну. Она сказала, ее послала ваша мать.

–

Это легко объяснить. Я не помню своих настоящих родителей, совсем не помню, поэтому для меня естественно думать о старшей Саре и Джеймсе как о матери и отце. А они были настолько любезны, что разрешили мне называть их так. И их дочери, Сара, Эмилия и другие, были мне как сестры, как младшие сестры. Эмилия еще даже не родилась, когда я приехала сюда. У нас была одна и та же кормилица, госпожа Рут. Мы делили одни и те же воспоминания, играли в одни и те же детские игры, плакали и смеялись над одними и теми же детскими происшествиями.

Мы подошли к реке, быстрой и полноводной в это время года. Этот университетский городок настолько особенный, что даже реку здесь величают Исидой, хотя мы, простые лондонцы, называем ее попросту Темзой. Очевидно, она теряет в статусе к тому времени, как достигает столицы. Я все еще гадал, почему госпожа Констант захотела поговорить со мной. Пока что все, что она мне сказала, было довольно обыденно. Можно считать, ей повезло, что ее воспитали любящие дядя и тетя. В общем-то именно это я ей и сказал, когда мы шли вдоль берега.

Да, она знала, что ей повезло. У нее были обязанности по отношению к тем, кто взял ее под свой кров много лет назад, сказала она своим низким голосом и в до странности церемонной манере. Эти обязанности и были причиной того, что теперь ей требуется что-нибудь предпринять, ибо она полагает, что кто-то пытается медленно отравить ее кузину Сару.

– Отравить?

– Я в этом уверена.

– Сара – это та женщина, что хочет выйти замуж за Вильяма Сэдлера, – проговорил я, подумав, что несколько необычно говорить почти фамильярно о двух людях, которых я не то, что не встречал – никогда не видел. – Есть возражения против их союза?

– Да, но не слишком много. Думаю, обе семьи уже почти готовы сложить свое… э… оружие. Соединение молодых наконец примирит и старых.

– А что думают сами молодые?

– Вильям… беспечен. Он съест все, что положат ему на тарелку. А Сара… она весьма рада.

Странно было слышать это об ожидаемом браке. Но я не отступал:

– Тогда почему вы думаете, что госпожу Сару Констант, вашу кузину, пытаются отравить?

– Потому что у нее есть враг, решивший, что она не выйдет замуж за Вильяма Сэдлера.

– И она на самом деле говорила о врагах, об отравлении?

– Не столько словами, нет, хотя однажды она и вправду упоминала странный цвет и запах у пищи, – ответила Сьюзен Констант. – Она очень чувствительная. Готова навзрыд рыдать из-за смерти любимой собачки. И рыдает.

Скорбь по умершей собаке не показалась мне чем-то необычным, хотя тон Сьюзен Констант подразумевал, что ее, Сьюзен, не так легко вывести из равновесия. Она продолжала:

– Но мне достаточно взглянуть на Сару, чтобы увидеть: что-то подтачивает ее изнутри. Она похудела и осунулась, жаловалась на гнойники и волдыри на спине. Она говорит, что иногда у нее жар и лихорадка.