Маслав
Шрифт:
При имени Маслава, Богдан затрясся всем телом, зарычал, сжал кулаки, как будто готовясь к борьбе, и громко воскликнул, что он предпочел бы погибнуть с голоду или от руки черни, чем рассчитывать на милость Маслава. – Я не мог вымолвить даже имени этого собачьего сына, так оно меня давит! – говорил он. – Он всему виною, он – изменник. Пусть вся наша кровь падет на его голову! Не может быть, чтобы Бог не покарал его! Сначала преследовали и выгнали королеву, которая презирала его, как он того и заслуживал, а потом задумал умертвить королевича и забрать власть в свои руки. Негодяй знал отлично, что когда польская кровь
И по обычаю того времени, Топорчик принялся осыпать ругательствами и проклятиями Маслава, которого никто и не думал защищать.
– Он хуже пса, – это правда, – прервал его Лясота, – но если у него будет сила, то те, кому мила жизнь, придут с поклоном к нему!
– Нет, не дождется этого разбойник, не дождется, пока нас осталась хоть небольшая горсточка! – заговорил Богдан. – Разве мы не можем призвать снова внука Болеслава? Он теперь ушел от нас, но если мы его попросим, – он вернется и будет править нами, – не как отец, а как дед, потому что он рыцарь по духу, муж богобоязненный и разумный. Неужели же нас уже истребили, как пчел, всех до единого? Если сохранится хоть горсточка, император поможет ему для того, чтобы не позволить чехам чрезмерно увеличиться присоединением нашей земли. Надо идти к нему, просить и умолять!
– Да ведь он сын Рыксы! – тихо проговорил один из Долив.
– Я это знаю, – горячо прервал Топорчик, – я знаю, что у нас никто не любил королевы-матери и ей приписывали все дурное. Но я ведь там жил, я все видел. Все это иначе было! Королева – набожная и разумная, – ее не любили за то, что она была сурова к людям, но она была милостива и справедлива. Говорили про не, что она не любила наших, а окружала себя немцами, все это правда, но ведь и наши к ней не шли с доверием, а старые языческие обычаи отталкивали ее и возмущали. Она боялась наших и предпочитала проводить время с набожными и мудрыми людьми и беседовать о святых делах. У них она спрашивала совета, потому что больше не у кого было спросить. А наши косились на нее за это.
– Ах, Боже мой! – отдохнув немного, продолжал Топорчик. – Трудно понять, как все это случилось с нами! Чувствуем только, что на нас обрушился Божий гнев за то, что мы не уважали собственных государей. За это теперь чернь села нам на плечи!
После долгого и утомительного перехода, глубокой ночью, Собек приказал ехавшим впереди приостановиться, потому что лес начинал редеть, и можно было думать, что скоро откроется долина, посреди которой находится Ольшовское городище.
Небо тоже прояснило, из-за облаков выглянул край месяца. Собек снова пошел вперед, чтобы высмотреть, нет ли около замка стражи или отряда, оставленного чернью для охраны. Все притаились в чаще, а Собек, сгорбившись, вошел в кусты и пустился на разведку.
Действительно, перед ним была Ольшовская долина, пересеченная речкой Ольшанкой, а на этой речке виднелось на довольно высоком и хорошо укрепленном холме городище Белинов. Оно было окружено со всех сторон крепостным валом и рогатками, из-за которых только кое-где выглядывали крыши домов.
В долине Собек не заметил ни одной живой души, но над речкой остались свежие следы огромного табора: трава была примята, даже вытоптана, а во многих местах выжжена. Повсюду
А замок, к которому пробирался Собек, казался совершенно вымершим, – не слышно было в нем звуков жизни, не видно – огня. И только, вслушавшись хорошенько, он различил мерные шаги часовых на валах.
Разглядев, с которой стороны надо было подойти к замку, он поспешно вернулся назад, чтобы под покровом темноты, пока все было тихо вокруг, провести свой маленький отряд.
Но лишь только они выбрались из леса в долину, на валах послышались окрики: очевидно, бдительная стража, завидев их, подняла тревогу. Собек, который ночью видел так же хорошо, как кот, заметил, что над рогатками, в разных местах, показались люди. И чем ближе они подвигались к замку, тем больше усиливалось движение. К воротам вела извилистая тропинка, умышленно загроможденная камнями и бревнами и во многих местах разрытая; ехать по ней ночью было и неудобно, и не безопасно.
Старый Лясота, словно разбуженный от сна, вдруг двинулся вперед, оставляя за собой своих спутников. Его уже поджидали у ворот, потому что как только он крикнул: Белина! – из замка тотчас же отозвались.
– Кто вы и откуда?
– Раненые, несчастные, – две женщины и несколько калек, просят у вас милосердия. Помогите, кто в Бога верует, и приютите нас!
Долго не было ответа на это первое обращение. Тогда Лясота, потеряв терпение, начал звать самого Белину:
– Белина, старый друг, отзовись, ради Бога!
Опять долгое ожидание. А за воротами слышны были только тихий говор и чьи-то шаги. Наконец, наверху, на мосту, показалась какая-то темная фигура, мужчина в высокой шапке с белым посохом в руке.
– И двор, и замок наш битком набиты людьми, – хлеб в умалении. Мы бы душой рады принять еще… Но сами едва можем прокормиться…
– Позвольте же нам, хоть без хлеба, спокойно умереть у вас, чем попасть в позорную неволю к убийцам и злодеям, – крикнул Мшщуй.
Долго не было ответа. Наконец, голос сверху спросил:
– Кто вы?
Лясота назвал сначала себя, потому что они знали его и даже были с ним в родстве, потом вдову и дочь Спытка, двух братьев Долив и, наконец, Топорчика и двух слуг.
– Восемь душ! Восемь ртов! – закричали сверху. – Это невозможно, здесь не хватит места и на троих.
– Женщин возьмем! – закричал другой голос.
– Белина, старина, – заговорил Лясота, усиливая голос, в котором слышался гнев. – Ты хочешь, верно, чтобы мы полегли все здесь у ворот, и чтобы все знали, какое у тебя христианское сердце? Ладно… Мы ляжем все, пусть же нас волки сожрут у вас на глазах!
На мосту послышались крики и споры – одни требовали милосердия, другие – противились этому. Лясота и Доливы молчали. Топорчик молча сидел на земле. Спыткова громко жаловалась и причитала, а Кася потихоньку плакала.
– Пустили бы хоть нас, – говорила Спыткова, – я тогда брошусь им в ноги и выпрошу и для вас приют.
Спустя некоторое время, кто-то, нагнувшись вниз из-за рогаток, крикнул:
– Богдась Топорчик, ты ли это?
– Это я, – или тень моя, потому что я едва жив, – сказал Богдась, подняв голову. – Был бы уже мертвым, если бы не милосердие этих людей.