Мастер печали

Колл Джастин

Содар смотрел прямо перед собой, но, казалось, ничего не видел.

– Это ужасно, – тихо произнес он, – видеть, как умирает бог.

Несколько секунд он сидел с закрытыми глазами, а когда снова их открыл, отрешенность во взгляде исчезла, однако в нем по-прежнему читалась печаль.

Аннев, который все это время слушал старика почти не дыша, сложил руки на груди и с недоверием спросил:

– Значит, ты и правда там был?

– Я же сказал: больше никаких секретов. Я был там. И поклялся отныне сражаться бок о

бок с Бреатанасом и защищать его род.

– Тогда тебе должно быть больше двух тысяч лет.

Содар встал и раздраженно бросил:

– Если бы я тогда был младенцем… Но на тот момент, когда разразилась Возгарская битва, мне уже перевалило за пятьсот.

Лицо у Аннева вытянулось.

– Так тебе…

Содар с гордым видом оправил складки мантии:

– В шестой день десятого месяца мне исполнится две тысячи семьсот тридцать шесть. И закрой, пожалуйста, рот. Ты похож на рыбу-лопату.

Аннев захлопнул рот, изо всех сил стараясь не таращиться на старика. Очень и очень старого старика. Хоть Содар и обещал больше не лгать – и Аннев верил, что каждое его слово – правда, – все это казалось фантастическим вымыслом. Хоть и объясняло странности священника, которые раньше не давали Анневу покоя.

Аннев опустил взгляд на свернутый флаг:

– Ты говорил, у Бреатанаса над головой развевался флаг с фениксом… но откуда у него взялся флаг, если он и рыцарем-то не был?

– Во время блокады Куара Бреатанас был оруженосцем своего дяди, Дерекина Айннеамхага. Когда блокада была прорвана и Дерекин погиб, получив стрелу в горло, бразды правления домом перешли к отцу Бреатанаса.

– Значит, я потомок дома Айннеамхаг?

– Да. Поэтому я и дал тебе такое имя.

– Айнневог из дома Айннеамхаг? – Аннев поморщился. – Ну и имечко.

Содар рассмеялся:

– Айннеамхаг – это очень древнее имя. Ваш род берет начало еще в Веке королей. Но ты не беспокойся: после падения Кеоса Бреатанас был возведен в рыцари и дом Айннеамхаг был переименован в дом Бреатанас. Через тысячу лет имя сократили до Бретен, а еще через тысячу – до Брет. Но ни флаг, ни печать дома не изменились.

– Так я… Айнневог Брет?

Содар улыбнулся:

– Да.

– И мой отец…

– Туор Брет. А твою мать звали Эген.

– Эген, – медленно повторил Аннев. – Просто Эген?

Содар качнул головой:

– У илюмитов другая традиция. Они берут себе имя того клана, с которым путешествуют. А когда уходят, как Эген, то от имени отказываются.

Аннев взял со стола меч.

– Получается, ты знал моего отца, и деда, и прадеда…

– И всех остальных твоих предков, начиная с Бреатанаса, – кивнул Содар. – Я обещал хранить твой род, и все эти годы выполняю свое обещание.

Аннев теребил край перчатки, не решаясь поднять на Содара глаза.

– Почему же тогда мои родители умерли?

Содар ничего не ответил, и когда Аннев наконец взглянул

на старика, то увидел, что у того по щекам текут слезы.

– Потому что я не смог их спасти, – прошептал Содар. – Прости меня, Аннев. – Он вытер глаза. – Если бы мне дали еще один шанс… Не знаю… Помочь Эген я бы все равно не успел, а если бы попытался спасти Туора, то потерял бы тебя. Или нас всех бы убили. – Он оперся руками о стол. – Важнее всего была твоя жизнь, и Туор, думаю, это понимал. – Он глубоко вздохнул. – По крайней мере, эта мысль меня утешает.

Аннев ничего не ответил. Он спустил перчатку и провел указательным пальцем по тонким белым линиям на предплечье. От шрама почти ничего не осталось: яд вытек, кожа восстановилась, и все, что для этого потребовалось, – лишь немного времени.

Чего нельзя было сказать о ранах Содара. Воспоминания об Эген и Туоре до сих пор причиняли ему невыносимую боль, и так будет продолжаться до тех пор, пока он винит себя в их смерти. Его родители уже ничем не могли помочь… но Аннев мог. Он поднял глаза, и их с Содаром взгляды встретились.

– Ты спас меня, Содар. Беззащитного однорукого младенца. И я знаю, что мои родители были бы тебе благодарны.

Наклонившись через стол, он схватил старика за руку, и Содар в ответ крепко сжал его руку.

– И все-таки я не понимаю, – продолжил Аннев, давая Содару время овладеть собой, – для чего ты охраняешь дом Бреатанас? В чем его важность? И зачем кому-то на меня охотиться?

Содар выпустил руку Аннева и погладил бороду.

– Это… довольно непросто. Забытые пророчества гласят, что дом Бреатанас уничтожит Кеоса Павшего. А для этого ваш род не должен прерываться.

– Но Бреатанас и так убил Кеоса. Пророчество сбылось.

Содар мотнул головой:

– Это пророчество появилось во втором веке – Веке королей. Тогда это был еще дом Айннеамхаг, а не Бреатанас.

– Но ведь это все равно один и тот же род.

– Так и есть. Но у пророчества несколько интерпретаций. Моя состоит в том, что Бреатанас лишь уничтожил плоть Кеоса. Уничтожить же его дух он не мог, поскольку сокрушить бога может лишь другой бог. Так что, можно сказать, Кеос до сих пор жив.

– Но ведь когда Бреатанас поднял посох Одара, он стал далта – божьим сыном. Разве это не считается?

Содар усмехнулся в бороду:

– Ты рассуждаешь совсем как Арнор – или Рив. Ты еще скажи, что я понапрасну потратил время, не спуская глаз с тебя и всего твоего рода.

Аннев улыбнулся, но щеки его вспыхнули от смущения: он действительно так думал, но подобное признание попросту разбило бы старику сердце.

– Кеос восстанет вновь, – произнес Содар. – Некоторые считают, что это уже произошло: его дух вселился в верховного жреца Неруаканту, пришедшего на смену Кохануку. Поэтому в Новой Терре его называют Кеосом Вторым, богоподобным королем.