Майнеры
Шрифт:
Конечно, не каждая проверка документов заканчивается требованием выйти из машины и тем более открыть багажник: для этого полицейским нужны веские причины.
– А почему вас в школе все время подкалывают, а вы не отвечаете? – спросил Скоков. – Физрук тот же, я слышал, в учительской он говорил, что вам можно еще нагрузку подкинуть, вы все равно «как тюлень в зоопарке», ни бе ни ме… или я вот… да и не только я, Успенский…
– Успенский, – сказал Ларин. – А что я могу ответить? Отвечу – выгонят из школы, чем я буду заниматься? Репетиторство хорошо, но
– Ну что-то можно ответить. Я бы не вытерпел. Надо на место таких ставить. Иначе на шею сядут.
Ларин подумал, что до конца марта ему нужно сдать стенгазету по антинаркотической пропаганде, провести открытый урок для родителей-спонсоров, подготовить авторский факультатив для неуспевающих, внести предложения в родительский комитет по ликвидации перегруженности учащихся… и еще заменить школьный звонок.
Успенского в классе терпели и побаивались за вспыльчивый несносный характер, поэтому никто даже не спрашивал, откуда напротив его фамилии в журнале появлялись отличные отметки, когда он даже не выходил к доске, – все и так всё понимали и уж точно никто не хотел связываться с мрачным коренастым охранником без уха, который часто привозил и забирал его из школы.
За вторую четверть Ларин вкатил ему двойку, но он только ухмыльнулся и показал фак при всем классе.
Ларин пришел к Эльвире после седьмого урока. Она, потупившись, сообщила, что если он не исправит оценки за первые две четверти, обнаружив, что ранее сильно ошибался, выставляя их, а также не перестанет ущемлять ребенка, то… скорее всего, не пройдет переаттестацию, а раз так – «таким черствым педагогам не место в нашей школьной семье».
«Вы меня понимаете, Дмитрий Сергеевич? Вы же, математики, мыслите стратегически, наперед… подумайте хорошенько, взвесьте еще раз все за и против…»
Ларин исправил оценки. Ему пришлось писать докладную записку, где он обосновал поступок «личной неприязнью к одаренному ученику». Потому что в журнале просто так черкать нельзя.
На первом же уроке третьей четверти Успенский запустил самолетик и попал ему прямо в лоб.
«Го-ол!» – заорал он на весь класс.
– Дмитрий… э-э-э, забыл, как вас по батюшке… Дим, будь другом, расскажи нам про этих византийских генералов, а то мы уже устали от твоих циферок! Да, народ?! – Он встал, повернулся к классу, ухмыляясь. – И про этого, евнуха, у него что, правда все там того? Как же он тогда чики-чики? Чики-брики? Или он, как это… заднеприводной, что ли, был? О боже! И ты, Брут!
Класс загудел одобрительным эхом.
Ларин поперхнулся, краска подкатила к его лицу. Надо бы возмутиться, выгнать зачинщика, устроить выволочку, но… он начал рассказывать, сперва медленно, восстанавливая картину в голове, потом быстрее, сочнее, ярче, не обращая внимания на сомнительные реплики и подколки.
– Потом… прозвенел звонок, вы дернулись, вы всегда дергаетесь, когда он звенит. Народ вскочил, все побежали, вы тоже пошли, а я позади замешкался… честно говоря, вся эта история с теткой немного выбила меня из колеи… и тогда выпала
Тот сидел, взявшись за руль, словно держал штурвал тихоокеанского лайнера. Его брови двигались, сжатые губы едва сдерживали готовую вырваться тираду.
– Да вы полегче, эй, – сказал Скоков. – Не надо так близко к сердцу, а то сейчас присоединимся к нашему другу в багажнике. Я же понимаю, что… у вас сложное положение. Жена, ребенок… Не знаю, что бы я сделал на вашем месте.
Ларин хотел ответить резким замечанием, но промолчал.
На зеркале заднего вида раскачивался дезодорант в виде разъяренного портрета Шайа ЛаБафа, надпись внизу гласила: «Just Do It».
– Ты еще слишком молодой, чтобы понять, – сказал Ларин. – Если человек рожден мудаком, воевать с ним бесполезно. Я мог пойти на принцип, но зачем? Потерять работу в наше время – не самое мудрое решение. У тебя нет семьи, появится жена, посмотрю, как ты заговоришь. А если еще и ребенок, – будешь молчать, стиснув зубы, если они к тому времени еще останутся с тобой.
– Зубы или жена? – спросил Скоков.
– И то и то.
Они нырнули под мост, потом выехали на второстепенную улицу. Какой-то бомж тащил на спине ворох смятого картона, в руке он держал бутылку пива, периодически делая длинные глотки.
– Знаете, кто это? – спросил Скоков.
Ларин глянул на грязного человека в лохмотьях.
– Нет. А должен?
– Это мистер Браун. Он сам себя так называет. Иногда он заходит в гараж, когда я занимаюсь тачкой, и просит бутылки. По его словам, он раньше работал в нашей школе. Точно не знаете? Он внятно не может объяснить, когда это было, потому что редко бывает трезвым, но даже если он и не успел выпить…
– И какое это имеет отношение ко мне?
– Самое прямое. Мистер Браун тоже преподавал математику. Пока не свихнулся.
Ларин посмотрел в зеркало заднего вида. Мужчина жестикулировал, рот его открывался и закрывался, он что-то беспрерывно говорил или даже кричал. Груз на его спине раскачивался, грозя вот-вот свалиться вместе с носильщиком.
– Куда он идет? – спросил Ларин. Увиденное легло тенью на его лицо, если не сказать больше, – он как будто увидел самого себя сквозь толщу лет, и это видение наяву прорезало глубокую морщину вдоль его лба, мышцы лица свело судорогой, щеки впали, а глаза… горели безумием.
– Черт, – сказал Скоков. – Здесь направо, во дворы, так ближе.
Они повернули, потом проехали еще с километр и остановились около гаража.
Ларин сидел, не отпуская руль.
«Господи, – подумал он. – А не я ли это шел там, с кучей вонючего картона на спине, выкрикивая бешеные проклятия в адрес бесславно растраченной жизни?»
– Эй, с вами все в порядке? – вывел его из оцепенения голос Скокова. – Загоняйте машину.
Ларин увидел перед собой открытые ворота гаража. Развернулся, сдал задом. Скоков закрыл ворота и включил свет.