Мечи легиона
Шрифт:
— Не сомневаюсь, — сказал Туризин. — Но боюсь, что если я его казню, то его проклятый отряд восстанет. А эти легионеры — опасные люди. К тому же они сидят в Гарсавре, а Гарсавра — ключ к западным провинциям. Полагаю, ничего с ним не случится, если я брошу его на недельку в тюрьму, как ты считаешь?
Марзофл казался разочарованным.
сказал Сенпат Свиодо, театрально взмахнув руками. Этот широкий жест чуть было не сбросил на пол кружку вина, стоявшую
— Расскажи подробнее, братец, — попросила Неврат, откидывая прядь густых, волнистых черных волос, упавшую ей на лицо.
— Да тут не слишком много остается добавить, — ответил Артаваст, оглядевшись.
Трое васпуракан сидели у маленького столика в полупустой таверне и переговаривались на своем родном языке, и все же Артаваст казался встревоженным. Неврат не могла винить его за это. Новости, которые принес ее двоюродный брат, были неплохим топливом для бунта — а вспыльчивым видессианам только дай повод, чтобы начать громить все подряд.
— Как вышло, что ты арестовал Скавра? — спросил Сенпат, погладив бородку, обрамлявшую его красивое смуглое лицо.
— Очень просто, — ответил Артаваст. — Марзофл пришел в нашу казарму и забрал мой взвод. Звание у него высокое, должность солидная, никто не стал возражать. Он до самого постоялого двора не говорил нам, куда мы идем.
— Но принцесса… М-да… — протянул Сенпат, все еще качая головой.
Марзофл утверждал, будто они встречались не меньше двух месяцев. В этом он был уверен. Возможно, и дольше. Судя по тому, что мы увидели, он прав. Когда мы ворвались в комнату, эти двое больше беспокоились друг о друге… если ты понимаешь, что я имею в виду.
— Похоже на Марка, — кивнула Неврат.
— Я знаю, что ты и твой муж — близкие друзья этого человека, сестра. Вот я и подумал, что вам лучше бы узнать обо всем. — Артаваст немного помедлил. — Быть может, сейчас небезопасно оставаться его друзьями. Не исчезнуть ли вам из города на некоторое время?
— Неужели все так плохо? — встревоженно спросила Неврат.
Артаваст задумался.
— Возможно, и нет. Туризин слишком умен. Он не станет убивать людей лишь за то, что они знали кого-то, кто впал в немилость.
— Надеюсь, — сказала Неврат. — Иначе у Туризина — при его-то вспыльчивом нраве — останется не слишком много подданных.
Молодая васпураканка не слишком беспокоилась за себя или Сенпата. Скорее всего, ее брат правильно судил о здравомыслии Туризина. Но это вряд ли могло помочь Скавру. Он-то был виновен!
— Я до сих пор не могу поверить, — повторил Сенпат.
Неврат тоже с трудом верила услышанному, но по другой причине. Сенпат не знал, что Марк, погруженный в одиночество и горькое отчаяние, начал осторожно ухаживать за Неврат. Это было прошлой осенью. Неврат не видела необходимости рассказывать мужу об этом кратком эпизоде. Трибун понял, что отказ васпураканки был искренним, и ни на чем не настаивал.
Но это! Как же долго росло чувство между Марком и Алипией? Конечно, Неврат никто не был нужен, кроме ее любимого мужа…
— Над чем ты смеешься, дорогая? — спросил Сенпат.
Краска смущения залила лицо Неврат. К счастью, в таверне было почти темно.
— Над собой, — ответила Неврат, но больше ничего объяснять не стала.
Забранная решеткой дверь в дальнем конце коридора со скрежетом раскрылась. Ржавые петли завизжали. Двое стражников втолкнули в коридор скрипучую тележку. Еще двое встали по обе стороны со стрелами наготове. Все четверо откровенно скучали.
— Поднимайтесь, лежебоки! — гаркнул один из лучников.
В окрике не было необходимости: заключенные уже сгрудились перед решетками в ожидании кормежки. Еда была единственным, что приятно разнообразило унылую тюремную жизнь. Марк поспешил вместе с остальными. При одной только мысли о похлебке в животе заворчало.
Неподалеку затрещал и почти погас факел. Марк закашлялся от едкого дыма. Эти факелы и без того давали совсем немного света. Тюрьма располагалась глубоко под землей, в подвальных помещениях здания архива на Срединной улице. Над головами заключенных, в верхних этажах, кипела оживленная административная деятельность. Скрытая система вентиляции уносила часть дыма, так что можно было дышать, но воздух все равно оставался спертым. Темницу насквозь пропитала нестерпимая вонь гнилой соломы, немытых тел и испражнений.
Эти ядовитые миазмы едва не свели Скавра с ума, когда солдаты Марзофла бросили трибуна в темницу. Но прошло четыре или пять дней, и Марк почти привык к вони.
Скрипя, тележка медленно катилась по длинному узкому коридору. Перед каждой камерой она останавливалась. Один из стражников передавал глиняный кувшин с водой в камеру слева; второй совал в камеру справа хлеб и жидкую похлебку в миске. Затем стражники менялись местами и проталкивали тележку на несколько шагов вперед.
Трибун вернул пустой кувшин и миску. Ему налили воды и положили дневную порцию похлебки. Вода была тухловатой, а хлеб — выпеченным из проса с соломой. С тех пор как куски рыбы, плававшие в похлебке, были свежими, утекло немало воды. Но Марк доел похлебку и обтер миску хлебом дочиста.
Он все время хотел есть, однако старался не обращать внимания на постоянное голодное бурчание в животе. Марк не был истинным стоиком — во всяком случае, не настолько, чтобы держать в узде эмоции. Однако физические неудобства не причиняли ему слишком большого беспокойства.
Стражники обошли все камеры и удалились. Теперь оставалось лишь коротать время в беседе. Марк почти не участвовал в разговорах заключенных. На вопрос, за что он попал в тюрьму, Скавр ответил: «За государственную измену». Раздались свистки и ядовитый смех. Воры, составлявшие основную массу населения тюрьмы, презрительно относились к «политическим». Кроме того, Марк не мог научить их ничему новому.