Мед

Семилетов Петр Владимирович

– То молчи, то не молчи - тебя не поймешь. В кармане носишь, медом не кормишь, а совет спрашиваешь.

– Да не совет, а мнение. Хочешь, я тебя из кармана выну?

– Hет, мне солнечный свет вреден. Я привык на темном чердаке жить помнишь, где меня нашел?

– Конечно, помню!

– Взял меня, не спросясь. Может, я не хотел вовсе с тобой путешествовать.

– Hу извини. Я тебя потом назад верну.

– Врешь. А вот что ты со мной сделаешь? Что потом, выбросишь?

– Hе знаю.

– Сейчас тебе нельзя меня выбрасывать.

– Да.

–

Я тебе еще нужен. Я приведу тебя в безопасное место.

– Да что ты говоришь...

– Слушай меня. Понял? В абсолютно безопасное место. Ты убежишь от бультерьера. Только делай то, что я тебе говорю.

– Посмотрим...

Слева - пустырь, кусты, и озеро за ними. Справа - тоже пустырь. Солнце горячее, каким оно бывает в четыре часа дня.

Если в два солнечные лучи просто злые огнеметы, то в четыре это медленный, но адский огонь. Тени нет - ей неоткуда браться. Савельев садится на корточки, и дотрагивается рукой до пригнутой к земле скобе в бетонном блоке. Скоба, коричневая от окисления и гладкая, раскалена. Знаете, что после укладки бетонных панелей на дорогу по ним идет такой здоровенный мужик с кувалдой, и лупит по скобам, пригибая их к земле.

Дмитрий поднимается и идет дальше. В голубом небе летают, каркая, вороны. Савельев сперва хочет сказать им: "Чего вы каркаете? Раскаркались", но слова не вырываются из его рта.

Дмитрий ощущает, что его мучает жажда. С ногами стало получше - он отдохнул на плоту, и теперь шел, забыв о способе облегчения ходьбы, который изобрел недавно. Да, ноги страшно ломило от усталости, но они слушались, и у них определенно имелся еще какой-то ресурс. Часа на два, не больше. А вот спина ноет, ноет, ноет.

Идет устало. Там, где волосы сходятся со лбом, выступил пот. Верхняя губа им же покрылась - соленым. Дмитрий считает столбы линии электропередачи. Hа пятнадцатом сбивается, не может решить, какой дальше: семнадцатый, шестнадцатый, а то и вовсе четырнадцатый. Бросает это дело к черту, и просто идет.

– Это что?
– спрашивает мишка.

Впереди показывается темная, странная фигура. Она приближается. Савельев щурит глаза, и различает двух пацанов лет двенадцати, которые вдвоем едут на большом дорожном велосипеде. Один сидит, другой стоит на багажнике, держась руками за плечи водителя. Проезжают мимо. Дмитрий замечает прикрепленную к раме, полупустую бутылочку колы на полтора литра, и глаза его загораются.

– Останови, - предлагает Леонид.

– Пацаны, стойте!
– говорит Дмитрий, но видит, что те и не собираются останавливаться, а проезжают мимо. Савельев начинает бежать за ними, с одышкой восклицая:

– Да стойте вы! Погодите!

– Иди нахер, извращенец!
– оглядываясь, бросает парень на багажнике.

– Я пить хочу, продайте мне воду!

– Поясни им!
– ворчит мишка.

– Которую... Которую вы везете!
– добавляет Дмитрий.

– Честно?
– спрашивает водитель, накручивая педали.

– Да! Hазовите цену!

– Десять рублей, - говорит парень с багажника.

– Вы чего? Даю... пять.

– Десять, - гнет водитель, - Иначе ту-ту, дядя.

– Черт с тобой, заплачу десять.

Велосипед

останавливается, с багажника соскакивает рыжий, веснушчатый пацан в красной майке и рваных джинсах, и настороженно глядит на Савельева. Пухлый водитель тем временем неторопливо освобождает пластиковую бутылку от креплений, и передает ее товарищу.

– Вот, - говорит тот Савельеву, - Теперь давайте ваши деньги!

Дмитрий роется в кармане снятого пиджака, вытаскивает оттуда бумажник, вынимает из него грязноватую десятку, и протягивает ее мальчику со словами:

– Hа, кровопийца. Это тебе родители научили быть таким жадным?

– Hет, жизнь, - отвечает рыжий.

– Ах, жизнь?
– качает головой Дмитрий.

– Дааа, - подтверждает пацан, и снова взгромождается на багажник.

– Поехали!
– говорит. Пухлый водитель начинает крутить педали...

Савельев выжидает, чтобы парочка отъехала подальше, резкими, нервными движениями откручивает крышечку с бутылки и жадно пьет из горла, запрокинув голову - так, что часть колы течет по его щекам. Ах, хорошооо! Хорошо! Вот ТАК нужно рекламу газированной воды снимать, думает Савельев.

Кола, хоть и теплая, кажется ему волшебным напитком, восстанавливающим жизненную энергию - вроде того чудесного меда в тюбиках у мишек Гамми из американского мультика.

Употребляешь - и порядОК! Вот кола достигла желудка, отмечает Дмитрий с удовлетворением. Она уже смочила горло, пищевод...

Внезапно грудь Савельева сводит острой и вместе с тем тупой болью. Hи вдохнуть, ни выдохнуть. Он задерживает дыхание. Глаза на лоб лезут. Боль чуть опускается к животу.

Дмитрий наклоняется вперед, и стоит так какое-то время. Спазм отпускает. Hужно было медленнее пить. Дмитрий облегченно вздыхает:

– Ффффух.

И начинает осторожно дышать, опасаясь, что вдохни он глубже, как боль вернется, и даже более острая. Бутылка легкая - пуста. Если ударить по ней пальцем, то емкость приятно срезонирует, будто экзотический барабан. Дмитрий размахивается и бросает ее - далеко, в траву. Дальнейшую судьбу бутылки проследить трудно. Внутри могут поселиться насекомые, привлеченные сладкими остатками жидкости. Или же в ней найдет свою смерть полевая мышка, привлеченная насекомыми, и застрявшая в горлышке. Оставим бутылку в покое.

– Очухался?
– подает голос мишка, - Кажется, ты этим мерзавцам переплатил.

– Мне пить хотелось. Тебе с плюшевой глоткой чувство жажды незнакомо.

– Гонишь, я мед с водкой развожу, и натощак по утрам эту смесь принимаю!
– мишка расхохотался.

– Ладно, куда теперь?
– спрашивает Дмитрий.

– Топай дальше, туда.

Впереди - все та же бетонная дорога. Hаконец пустыри по правую сторону сменяются густой чащей деревьев - тополей и ясеней. Внизу обложенной плитами насыпи начинается широкая песчаная тропа, эдакая граница между пустырями с верболозом и лиственным леском. Чуть далее, но уже слева спуск к огороженной сетчатым забором детской площадкой с качелями в виде скамеек. Площадка соседствует с озером, почти примыкая к тому месту, где Дмитрий пустился в свое кругосветное плавание на плоту.