Меделень
Шрифт:
– Я больше не могу! Умираю от жажды! - шумно вздохнула Ольгуца, бросая в коляску огромную охапку донника.
– Сейчас поедем, - успокаивала дочь госпожа Деляну, вытирая платком ее пылающие влажные щеки.
– Посмотрите, tante Алис! - сказала Моника, неся в руках зеленый букет, сверкающий желтыми искорками, а на щеках - яркие краски полей, собранные ею вместе с донником и воткнутыми в золото волос синими васильками.
Огибая коляску сзади, чтобы сесть с левой стороны, Моника внезапно остановилась, словно ей в голову вдруг пришла неприятная мысль... Черное платье, неподвижно стоящая
– Tante Алис! А у коляски нет номера!
– Конечно, нет! У домашних колясок не бывает номера.
– У тебя нет номера! - шепнула Моника, обращаясь к коляске, и радостно похлопала по ней рукой.
С помощью Моники госпожа Деляну положила в опущенный верх коляски букеты донника, бережно расправив веточки... Лошади тронулись... Долго еще верные пчелы летели следом за донником... Ароматные звездочки сверкали на солнце, роняя лепестки на головы сидевших в коляске людей.
– Tante Алис!
– Что, Моника?
– Нам еще далеко до дому?
– Сейчас приедем!
– Ой!
– Ты этому не рада?
– Не-ет, tante Алис!
Конечно, она была рада! Но все же... ей бы хотелось никогда не выходить из коляски, у которой не было номера и в которой лежали букеты донника: из коляски летних каникул.
– Дед Георге, ты слышишь что-нибудь? - спросила Ольгуца, глядя в небо и держа ладонь козырьком над глазами.
– Лают собаки!
– Ну да! Собаки! Сверху, дед Георге!
– Ах ты, Господи! Змей барчука.
– Ага! - пробурчала Ольгуца.
– Ничего, дедушка тебе еще лучше сделает!
– Мне не надо!
Лошади замедлили свой ход и, натянув поводья, рысью въехали в ворота под жужжание змея, которого охранял дуб и маленький матрос. Да что матрос! Адмирал, у которого на устах играла улыбка того, кто принял шпагу у побежденного Наполеона.
Белая россыпь домиков во дворе с господским домом в середине, хозяином всех домов, в глазах Моники была похожа на светлый монастырь без церковных глав и монахов.
Лошади, фыркая, остановились у крыльца... Шелестела зеленая виноградная лоза на балконе, нежно раскрыли свои лепестки разноцветные ипомеи.
– Я проголодалась! - яростно крикнула Ольгуца. - Ты где, матушка Мария?
Услышав ее голос, с крыльца спустилась кухарка, раскинув руки так, что в них свободно мог уместиться целый двор, смеясь животом и выщербленным ртом, в белом платке и белом фартуке, с широким лицом и огромным туловищем евнуха.
– Тут я! Хорошо, что все вместе приехали, у меня цыплята на вертеле жарятся, будь они неладны.
* * *
Влажная простыня, прикрепленная к уголкам открытого окна, медленно надувалась и сдувалась, превращая жару, от которой вяли абрикосы в саду, в приятную прохладу.
В комнате девочек не было ни души... Вбежала босоногая Аника, поставила на стул легкий чемодан Моники и выбежала, хлопнув дверью и мимоходом поглядев в овальное зеркало шифоньера красного дерева и сверкнув белозубой улыбкой молодой цыганки.
Чемодан с бабушкиными инициалами остался один. В нем лежали портрет бабушки и кукла, одетая в черное, -
Моника сидела за столом в столовой на стуле с двумя подушками и ела так, как учила ее бабушка: прикрепив салфетку к корсажу платья, опустив локти и держась очень прямо...
Если бы бабушка вошла в комнату девочек да надела бы очки, то, даже не притронувшись пальцем ни к шифоньеру, ни к ночным столикам возле кроватей орехового дерева, тут же увидела бы, что нигде нет ни пылинки, ни единой мухи, и с облегчением бы вздохнула; она услышала бы запах натертых воском полов, аромат прохлады, который бывает только в тиши старых домов, где зимуют яблоки и айва, и с добротой и лаской покачала бы головой; с трудом наклонившись над чисто застланными постелями и откинув уголок покрывала, увидела бы, что постельное белье - голландского полотна, что прачка трудолюбива, что в платяном шкафу лежит донник и лаванда; а если бы открыла шифоньер, то обнаружила бы в нем кукол, которые поджидали девочек, получивших похвальные грамоты за экзамены в третьем классе; сняла бы очки, протерла их и перекрестилась перед образом Пресвятой Богородицы, потом осенила бы крестом комнату и тихонько удалилась бы... потому что с минуты на минуту могла войти Моника.
В комнате у девочек не было ни души...
– Дети, позвольте мне снять пиджак; невозможно жарко!
Сняв чесучовый пиджак, господин Деляну остался в чесучовой рубашке с низким и мягким воротником. Подняв кверху руки, тряхнул ими; рукава соскользнули вниз. Эта привычка сохранилась у него с тех пор, когда адвокаты еще носили мантии. Он хранил мантию в надежде, что когда-нибудь Дэнуц наденет ее перед судом... Быть может, к тому времени "эти кретины" поймут наконец, - кретинами именовались все те, кто оспаривал профессиональные убеждения господина Деляну, - что мантия дает полет слову, и опять введут ее в обиход. Ну, а если нет, так пускай висит в шкафу и напоминает Дэнуцу о прежних временах.
Господин Деляну любил свою профессию, "как любовницу", - так сказал он однажды в своей речи перед кассационным судом, произнеся недозволенное слово со страстью и дерзостью, чтобы разбудить задремавшего советника, - и хотел, чтобы Дэнуц думал так же и когда-нибудь смог бы сказать то же самое о себе... Вот если бы Ольгуца была мальчиком!..
– Ну, Дэнуц, теперь ты гимназист! Взрослый мальчик! Теперь ты можешь сам решать. Хочешь быть адвокатом, как твой отец?
Госпожа Деляну пожала плечами.
– Дай ему сначала поесть!.. Дэнуц! Опять ты положил локти на стол!.. Посмотри на Монику, как она красиво ест. А ведь она меньше тебя!
Ольгуца с улыбкой сняла локти со стола. Дэнуц покраснел. Сверкнул взглядом в сторону Моники и Ольгуцы... Вот уже целый год ему ставили в пример Монику; это началось, когда Моника и Ольгуца готовились вместе, с одной и той же преподавательницей, к экзаменам в начальных классах... И кто открыл Монику? Ольгуца! Кто же еще! Это она, к ужасу кухарки, подбирала брошенных под забором котят. Но это еще куда ни шло! А вот Монику он терпеть не мог! Узурпаторша! Союзница Ольгуцы! Белобрысая!.. Дэнуц давно выжидал удобного случая, чтобы отодрать ее как следует за косы!