Меделень

Теодоряну Ионел

–  Хоэээ! - шумно зевнул он, лениво потягиваясь.

Дэнуц приподнял шляпу и мрачно уставился на отца, который сворачивал папиросу, - так смотрят жены, не понятые своими мужьями.

–  Уу! Уу-уу! Уу-уу!..

–  Кто так делает, дед Георге?! - спросила Ольгуца, повторяя эти звуки.

–  Кони, барышня; они много воды выпили.

–  Ну да! У них в брюхе завелись лягушки.

Моника погладила руку госпожи Деляну.

–  Tante Алис!

–  Что, Моника?

–  Ничего, tante Алис, - улыбнулась Моника и глубоко вздохнула.

–

 Ты мне что-нибудь хочешь сказать, Моника?

–  Нет... Как красиво, tante Алис!

–  Девочка моя!.. Сними шляпу, пусть солнышко подрумянит тебе щеки...

–  Tante Алис, смотрите, ромашки! - узнала Моника примятые цветы во дворе школы.

Ромашки смеялись на солнышке, у них тоже были каникулы.

–  А это что, tante Алис?

–  Вьюнок!

–  А это?

–  Пастушья сумка!

–  А это?

–  Лютик!

–  ...Вьюнок, - повторила Моника легкое, как дуновение ветра, короткое слово.

Они замолчали.

Нежно ворковали невидимые голуби... Лошади, покачивая головами, шагом поднимались по склону... Порхали голубые бабочки... Ласточки сушили в траве свои намокшие от росы одежки... Дорога шорохов и запахов шла к небу, до которого было рукой подать, увлекая за собой Монику с ее золотистыми волосами, бледными щеками, тяжелыми косами, перекинутыми на спину, сложенными на коленях руками.

Там, где дорога сходится с небесной синевой, с минуты на минуту мог появиться святой Петр в белых одеждах, с улыбкой на устах, с тяжелой связкой ключей от небесных врат - в руках.

–  Я проголодалась, - заявила Ольгуца.

Давно ждал дед Георге этих слов!

–  Тсс! - шепнул он на ухо Ольгуце. - У дедушки кое-что припасено!

–  Покажи! - попросила Ольгуца, понизив голос.

Дед Георге вынул из кармана бумажный кулек.

–  Что там?

–  Сладкий горох! - сказала Ольгуца.

–  Ну вот, а я об этом и не подумал, - огорчился старик.

–  Что у тебя там, дед Георге? - изнывала от нетерпения Ольгуца.

–  Да леденцы, - печально вздохнул дед.

–  Моника! Леденцы! - закричала Ольгуца, подпрыгивая на козлах...

–  Ох, дед Георге, видно, ты все деньги хочешь пожертвовать зубным врачам! - шутливо посетовала госпожа Деляну.

–  Пусть их грызут, барыня... Разве я вам не давал леденцов, когда вы были маленькая!..

Госпожа Деляну улыбнулась. Так оно и было. И она тоже... Много воды утекло с тех пор.

–  А сейчас угостишь, дед Георге?

–  Да ведь, барыня! Как скажет барышня!

Ольгуца ломала длинные, матовые палочки леденцов... Начался пир: Ольгуца, сидя на козлах, ломала, грызла, сосала и глотала, снова ломала и так без конца; Моника, в коляске, тихонько грызла леденцы. Госпожа Деляну неумело сосала ванильный лед и думала о прежних каникулах... Дед Георге дергал себя за усы и улыбался. Ольгуца и о нем не забыла: подсунула ему в рот леденец; дед Георге бережно спрятал его в карман, словно драгоценный дар.

–  Дед Георге, ужасно хочется огурчика... знаешь, с солью и перцем! хрустя

леденцами, сетовала Ольгуца.

–  А вот как приедем домой, так и приготовит дедушка огурцы так, как только он и умеет.

–  Дед Георге, давай купим гороху в корчме... Сто лет не ела! В кафе гороху не бывает! Слышишь, дед Георге?

–  Слышу!

–  Купим?

–  Купим, как не купить!

–  И съедим.

–  Были бы у меня зубы, я бы тоже ел, мышка!

–  Как, дед Георге? Ты не будешь есть горох? Тогда сварим его.

Ржание коня возвестило о приближении дрожек; лошади, запряженные в коляску, воинственно заржали в ответ. Ольгуца обернулась назад, посмотрела, нахмурилась и опустила руку на кнут.

–  Дед Георге! Помоги! Они нас догоняют!

Крепко любил дед Георге своих лошадей, - и тех, что были впряжены в коляску, и тех, что в дрожки. И все же пустил их во весь опор, как в былые времена, когда господа не знали удержу ни в ярости, ни в веселье и когда возницы, потрясая кнутами, въезжали на кореннике в ворота дома, дабы возрадовалось сердце господ от восторженных вскриков дам. Дед Георге еще помнил те времена, и Ольгуца знала о них по его рассказам.

–  Хии-хии!.. - гикнула Ольгуца.

Дед Георге только усмехнулся; зашипел змеей кнут; кони перешли в рысь, встряхивая тяжелыми гривами и размахивая длинными хвостами... И восемь копыт начали выбивать барабанную дробь.

–  Обернись назад, Моника! - кричала Ольгуца во все горло, не помня себя от восторга.

Моника встала на колени и выглянула из-за опущенного верха коляски.

–  Догоняют?

–  Пожалуй... - последовал уклончивый ответ.

–  Догоняют?

–  Пожалуй, да, - с опаской отвечала Моника.

–  Догоняют? - гаркнула Ольгуца, выхватывая кнут из рук деда Георге.

–  Да-да! - испуганно сказала Моника.

Длинные и изящные, как стрекоза, дрожки оказались рядом с коляской, готовясь обогнать ее.

–  Скорее, дети! Поторапливайтесь: я очень проголодался! И хочу пить! крикнул на полном ходу господин Деляну.

Дэнуц, сияя от счастья, краем глаза косился в сторону коляски. Так он демонстрировал Ольгуце свое презрение, предвидя ее неминуемое поражение.

"Хорошо быть мужчиной!" - подумал Дэнуц, с наслаждением вдыхая запах табака, который исходил от одежды его отца, от рук и дыхания Иона за его спиной.

–  Дед Георге, остановись! - шепотом попросила Ольгуца.

–  Эх-эх, ребята! Э-эх!

Дрожки летели вперед, будто сани на колесах.

–  Да, да! Мчитесь, если вам угодно! А нам коней жалко, - крикнула им вслед Ольгуца, словно бросая в них камень.

Лошади остановились, тяжело дыша; их дыхание еще бежало вперед, они волновались, стоя на месте.

Все сидевшие в коляске поднялись, глядя вслед удаляющимся дрожкам. Ольгуца вертела в руках кнут и размышляла... Прозрачные призраки засухи маячили вдали. И вдруг их окутал аромат донника и запах скошенного сена, словно доброта и печаль небесных ангелов.