Менделеев-рок
Шрифт:
Мне приходилось их успокаивать.
Мало того, что Аня с Хорьком постоянно орали друг на друга по поводу и без повода, так моя лучшая подруга вдобавок невзлюбила Присциллу. Стоя рядом с моей любимой, сочинявшей очередной проигрыш, и обнимая ее за талию, я искоса посматривал в сторону барабанов и напарывался на угрюмый взгляд Ани, копьем пригвождавший и Присциллу, и меня за компанию к стене.
Моя красавица честно пыталась подружиться с Аней, пробовала заговаривать с ней, но та отвечала так сухо и неохотно, что желание беседовать испарялось у Присциллы
– Аня, а ты смотрела вчера по НТВ…
– Ничего я не смотрела, – обрывала Аня негромко и равнодушно. – Я смотрю только фильмы на дисках, мои любимые, а всё, что по телевизору показывают, – вранье. А я ненавижу вранье и всех, кто врет.
– Так уж и всё? – искренне улыбалась Присцилла.
– А то нет? В новостях говорят только то, что нам положено знать. Сериалы, особенно русские, – туфта, которая выдается за нашу действительность. Все так называемые «реальные шоу», ток-шоу и всякие телеигры с неземными призами – это спектакли с хорошими сценариями и режиссерами. Вся музыка, которую по «ящику» крутят, искусственная от начала до конца – это касается и попсни, и так называемого рока. Был бы это настоящий рок, его бы и не выпустили в эфир! Реклама – брехня по определению. Даже прогноз погоды – лажа! Я достаточно ясно изъясняюсь?
По тону Ани легко было понять, что за свою жизнь она произносила этот монолог очень много раз.
– Ну, может быть. – Присцилла пожимала плечами с прежней улыбкой. – А как же передачи типа «В мире животных»? Ведь там просто рассказывают о зверюшках: где они живут, что едят… Разве это вранье?
– Вранье. В таких передачах надо рассказывать не про самих зверюшек, а про то, что лет через пять они все поголовно передохнут, и мы мало того, что не сможем им ничем помочь, а дружно наплюем на это. Возрази, если хочешь!
– А какие фильмы ты любишь? – не сдавалась Присцилла.
– Могу перечислить. Но не буду. Названия тебе ни о чем не скажут. – Барабанщица поджимала губы и холодно смотрела на клавишницу. (Кстати, не знаю, в какую сторону изменились вкусы Ани за все эти годы, но отлично помню, как в одиннадцатом классе она плакала над «Подпольем» Кустурицы.)
– Ну хорошо… – Обескураженная Присцилла отходила к своему инструменту.
Я терялся в догадках о причине Аниной нетерпимости: может, замешана была ревность, а может, и еще что-то… Спрашивать в лоб я не стал. Аня – человек принципиальный, ни в одной своей слабости она не признается. Радовал меня один Фома, про себя я именовал его «Черное Безмолвие».
Питался я у Присциллы в домике, там же и ночевал. Происходило невероятное: хотя мы спали вместе, ничего серьезнее поцелуйчиков у нас не было. Нет, я желал Присциллу до безумия, но пока у меня хватало сил и ума не торопить события. Старый развратник Плакса боялся потерять ту, которая так украсила его жизнь.
– Почему ты ничего не рассказываешь о себе? – шептал я в темноте моей красавице.
Присцилла смеялась:
– А что ты хочешь
– Все.
– А морденка не треснет? – интересовалась она с издевкой.
– У, вредная девчонка!.. – шипел я и целовал Присциллу в губы, долго и яростно, после чего продолжал: – Ведь я не знаю, в какой школе ты училась, кто твои друзья, что тебе нравится в этой жизни! Я даже твоего постоянного адреса не знаю!
– Тебя это напрягает? – Выражение ее лица менялось с лукавого на взволнованное.
– Есть немножко.
– Но почему? Разве тебе со мной плохо?
– Очень хорошо…
– Ты обязательно все узнаешь. Со временем.
– Готовишь мне сюрприз?
– Считай, что да, – нежно улыбалась она.
«Откуда ты взялась, Присцилла?» – думал я. Как получилось, что я совершенно случайно встретил ту, о ком мечтал так долго?..
– Что с тобой? – спросила она однажды. – Ты весь напряженный какой-то…
– Все в норме, милая.
– Расскажи. Мне ты можешь рассказать все.
– Хорошо… Возле нашего подъезда вчера ночью пацаненка лет тринадцати убили. Ножами истыкали. В новостях сказали: все раны неглубокие, ни одной смертельной. Он и умер не от самих ран, а от того, что в больницу вовремя не отвезли. От потери крови.
– И кто это сделал?
– Судя по всему – сверстники. Вместе напились, поссорились, а потом все вместе его порезали хилыми неумелыми ручонками.
– У нас в городе опасно быть ребенком, – тихо произнесла Присцилла. – До совершеннолетия можно не дожить.
– Очень многие не доживают, – согласился я. – Нефтехимик – это особое место, нехорошее. Это некая черная дыра, которая засасывает человеческие души, а уж детские души для нее – как пирожные. Так что самое главное – пережить школу. Школа – это война…
– …всех против всех, – закончила Присцилла.
– Если бы! Это война одного против всех. Война против толпы бесчувственных и безжалостных сволочей… Такая толпа и меня пыталась ассимилировать, растворить в себе. Раздавить. Нет, от меня никто ничего не требовал: кому взбредет в башку требовать то, что разумеется само собой? Общаться с теми, с кем мне не о чем разговаривать, пить с ними, помогать им раздевать девчонок на переменах, драться на их стороне и, если понадобится, подохнуть с ними за компанию. А если бы я попробовал объяснить, что мне отвратительны и они сами, и то, что они мне навязывают, мне бы обеспечили стопроцентную смерть. Я ведь вправду не такой, как они, и не мог это скрывать.
– Что же ты сделал?
– Стал клоуном. Точнее, кем-то вроде юродивого. Кривлялся на уроках, передразнивал учителей, на переменах исполнял песни, изображал сценки из фильмов так, что все ржали…
– Да, это до сих пор заметно. Я часто не понимаю, когда ты серьезно говоришь, а когда шутишь…
– Никто не понимает. Я и сам не всегда понимаю… Вообще-то у меня было выгодное положение, как ни странно это звучит. С одной стороны, меня не принимали в общую компанию – вернее, избавляли от нее. С другой – никаких проблем. Кто же захочет мараться об дурака?