Менялы
Шрифт:
В голландских гульденах — двадцать пять процентов.
В немецких марках — двадцать процентов.
В канадских долларах — десять.
В австрийских шиллингах — пять.
В долларах США — ничего…
В специальной колонке указывалось, какие международные ценные бумаги нужно было хранить или продавать. Взгляд Алекса пробежал по рубрике «Покупать и хранить». Затем — по рубрике «Продавать». Он чуть не подпрыгнул, прочитав после слова «Супранэйшнл» — «Продавать немедленно, где только возможно, по любой цене»…
— Скажите, Луис, а вот эта рекомендация
Луис подумал, прежде чем ответить:
— Что-то меня беспокоит в «Сунатко». До меня доносятся разговоры из никоим образом не связанных между собой источников. Какие-то слухи о крупных потерях… Бухгалтерские махинации в филиалах… Все это наводит на подозрение. А вот, скажем, из Вашингтона просочилось, что Джордж Квотермейн клянчит там субсидию наподобие той, что была дана «Локхиду». Все это свидетельствует, что «Сунатко» предстоят трудные времена. Вот почему я считаю, что мои клиенты должны срочно продавать ценные бумаги «Сунатко».
— Но ведь все, о чем вы говорили, это — слухи, все это можно сказать о многих компаниях! На чем же основана ваша уверенность?
— Ее, к сожалению, нет. Просто моя рекомендация — продавать! Она основана на чистой интуиции. И я ей доверяюсь…
Луис Дорси отставил пустой бокал.
— Вернемся к нашим дамам?
— Да, пожалуй, — сказал Алекс и пошел вслед за Луисом.
Из головы его никак не выходила мысль о «Супранэйшнл».
•
— Глазам бы своим не поверил! — резко сказал Ноллан Уэйнрайт. — Вот уж никогда бы не подумал, что у вас хватит наглости прийти сюда…
— Я и сам бы не решился…
Голос Майлса Истина выдавал сильное волнение.
— Я хотел прийти еще вчера, но не посмел. Сегодня я болтался возле банка целый час, прежде чем набрался смелости и решился…
— Может быть, вы это и называете смелостью, а я называю это нахальством. Ну, раз вы тут, чего вы хотите?
Они стояли друг против друга в кабинете Ноллана Уэйнрайта: великолепно выглядевший вице-президент по безопасности и отсидевший свой срок бывший сотрудник банка Истин, сжавшийся, бледный, в отрепьях…
В кабинете Ноллана, по сравнению с кабинетами других руководителей, царила спартанская обстановка. Простые крашеные стены, практичная мебель, скромный письменный стол.
— Итак, что же вам нужно? — переспросил Уэйнрайт.
Наступила длительная пауза, во время которой они разглядывали друг друга, потом Майлс проговорил:
— Мне нужна работа. Любая работа!
— В этом банке? Вы с ума сошли!
— Почему? Я был бы самым честным сотрудником, мистер Уэйнрайт…
— Пока кто-нибудь опять не толкнет вас на воровство?
— Никогда это не повторится! Неужели никто не может поверить, что я извлек для себя суровый урок? Неужели вы думаете, что человек, побывавший в этом аду, снова поддастся на искушение?
— Лично мое мнение в данном случае не играет никакой
— Ну неужели даже попробовать нельзя? Ведь есть же должности, не связанные с материальной ответственностью… Неужели даже такую работу получить нельзя?
— Нет, — сказал Ноллан. — И потом, почему это вы так хотите вернуться именно сюда?
— Потому что я больше нигде не смог найти работу. Никакой работы и никаких шансов! Абсолютно…
— Ну-ну…
— Мистер Уэйнрайт, три недели, как я вышел из тюрьмы. Вот уже больше недели у меня нет денег. Я три дня ничего не ел…
С лица Уэйнрайта мало-помалу сошло жесткое выражение. Он попросил Майлса сесть, а сам вышел из кабинета и дал своему секретарю пять долларов, чтобы тот купил в кафетерии бутербродов и молока. Когда он вернулся в кабинет, Майлс Истин сидел на стуле, всем видом воплощая отчаяние и безнадежность.
— А полицейский офицер, который за вами сейчас наблюдает, помог вам чем-нибудь?
Майлс горько сказал:
— У него таких, как я, вагон. Сто семьдесят пять человек. За каждым он должен следить, вызывать каждый месяц для беседы. Что он может сделать?! Работы вообще нет. А его предупреждениями сыт не будешь.
Уэйнрайт знал, о какого рода предупреждениях шла речь. Не общаться с другими бывшими уголовниками; избегать мест, посещаемых уголовниками. Нарушение этих правил вело к немедленному возвращению за решетку. Однако на практике эти правила были невыполнимы. Бывший заключенный, лишенный средств существования, был один на один против общества, и общение с ему подобными оказывалось единственным способом выжить.
— А где вы искали работу?
— Повсюду, где только возможно. И, поверьте, я был готов на все…
После трех недель поисков он наконец нашел место судомойки в третьеразрядном ресторанчике на окраине. Хозяин, старый меланхоличный итальянец, согласился нанять Истина. Но когда Майлс сказал, что сидел в тюрьме (а об этом он обязательно должен был ставить нанимателя в известность), он увидел, как хозяин невольно бросил взгляд на кассу. И хоть ресторатор все же хотел взять его, жена стояла насмерть. Сколько Майлс ни просил, ни к чему это не привело… То же самое происходило и в других местах.
— Если бы я сумел что-либо для тебя сделать, я бы наверное сделал, — сказал Уэйнрайт, смягчившись. — Но, к сожалению, ничем помочь не могу. Нет у нас ничего подходящего здесь, поверь мне!
Майлс мрачно кивнул головой:
— Я знал, что так будет…
— Что же ты намерен делать дальше?
Он не успел ответить, как пришел секретарь с целлофановым пакетом и сдачей. Уэйнрайт вытащил молоко и бутерброды.
— Можешь поесть, если хочешь, — проворчал Ноллан.
Майлс схватил бутерброд трясущимися руками и стал пожирать пищу с такой скоростью, что два раза подавился. Ноллан наблюдал за ним, обдумывая что-то.