Менялы

Хейли Артур

— Ну, пожалуй, что так…

— Вот-вот! Они платят по этим счетам гроши, а основное висит у них на шее в качестве долга вашему банку. И вот на этом-то долге вы и наживаете свои ростовщические проценты. Разве не так?

— Допустим, — согласился Алекс. — Но ведь банки где-то должны получать свой приварок?

— Вот-вот! Я ночами не сплю, ломаю голову: откуда же бедным банкам извлечь прибыль?..

Он засмеялся, но она и ухом не повела.

— Послушай, Алекс, подумай о том, сколько настоящих бедолаг влезут по уши в долги, и все из-за ваших проклятых кредитных

карточек. А во имя чего? Чтобы накупить дребедени… Напитки, пластинки, безделушки. Из-за кажущейся легкости. Плевать, что будет завтра! Зато сегодня все очень просто. Грошовый кредит получить у вас очень легко. А те же гроши, будь они вынуты из кармана деньгами, были бы все же каким-то сдерживающим моментом. Вот так и происходит закабаление на долгие-долгие годы…

Алекс вынужден был признаться самому себе в том, что Марго права. Раньше рабочий люд закладывал свои души в мелких хозяйских лавочках. Теперь появилась новая порода хронических должников, которые наивно продавали свои будущие заработки «дружелюбному» банку…

Главным социальным злом стало то, что кредитные карточки в массе своей заменили небольшие ссуды наличными. Если когда-то, выдавая такие ссуды, сотрудники банка пытались разубедить клиента в целесообразности долгов, часто необдуманных, то теперь уже никто никого ни в чем не разубеждал. И недаром некоторые социологи, как это было известно Алексу, считали, что кредитные карточки послужили ударом по общественной морали.

Разумеется, для банка введение кредитных карточек представляло большое удобство. Накладные расходы сокращались, а процент возрастал. В убытке оставался потребитель, ибо та же вещь, ранее приобретенная посредством обычной ссуды, обходилась ему теперь дороже. Ну, а уж банк выигрывал, да как! Итоговая банковская премия доходила до двадцати четырех процентов, поскольку торговля, имевшая дело с этими кредитными карточками, тоже платила банку от двух до шести процентов!

Так что оснований у Первого Коммерческого банка делать ставку на кредитные карточки было предостаточно, и по всей вероятности, у этого вида кредитования было прекрасное будущее.

Кроме того, стало ясно, что кредитные карточки были шагом на пути к созданию централизованной электронно-вычислительной системы, которая занималась бы банковскими операциями. Такая система лет через десять — пятнадцать могла бы вытеснить огромное количество обычных бухгалтерских операций, банковских книг, чеков, которые к тому времени станут таким же анахронизмом, как первый автомобиль.

— Прекратим эту дискуссию, — сказала Марго. — А то мы с тобой сейчас вцепимся друг другу в глотки. Как на заседании акционеров…

Она подошла к нему и поцеловала.

— Надеюсь, — сказала она с интонацией капризной девчонки, — что завтра ты сделаешь все возможное, чтобы эти объявления не увидели света…

— Постараюсь, милая, — сказал он, зная, что сделать это будет совсем нелегко.

Он обнял ее и тоже поцеловал. Марго улыбнулась.

— Для старого напыщенного ростовщика у тебя, в общем, покладистый характер…

— Я люблю тебя, Бреккен.

— Честно-пречестно?

Поклянись честью банкира!

— Клянусь!

— Я у тебя еще немножко побуду, — потянулась она всем телом, — а потом уеду, у меня завтра утром слушается дело…

Марго часто выступала в суде как адвокат. Именно после одного такого выступления полтора года назад она и познакомилась с Алексом. В тот раз Марго выступала в защиту шести демонстрантов, у которых произошла стычка с полицией во время митинга. Демонстранты требовали полной амнистии для тех, кто не хотел воевать во Вьетнаме. Ее воодушевленная защитительная речь привлекла довольно пристальное внимание прессы и публики. Особенно ее победа. Молодых людей оправдали, и дело было закрыто.

Спустя несколько дней после процесса, на приеме, устроенном двоюродной сестрой Марго Эдвиной Дорси и ее мужем Луисом, Марго царила в окружении поклонников и противников. Она приехала на этот прием одна. Как, впрочем, и Алекс, который уже много слышал о ней. Он стоял с бокалом вина, наблюдая, как та отбивалась от своих оппонентов, а затем присоединился к ним. Вскоре получилось так, что все отошли, оставив их одних, как двух гладиаторов.

Горячась, Марго сказала:

— А кто вы, собственно, такой?

— Тихий американец, убежденный в том, что армии нужна дисциплина.

— Даже при такой грязной войне?

— Солдат должен подчиняться приказам. Иначе — только хаос.

— Не знаю, кто вы на самом деле, но говорите вы как заядлый нацист. После второй мировой войны многие угодили на виселицу и, помнится, они приводили в свою защиту точно такие же доводы.

— Обстановка тогда была другая!

— Ничего подобного! На Нюрнбергском процессе говорилось, что солдаты должны прислушиваться к голосу своей совести и противиться аморальным приказам. Именно так и поступали те, кто сжигал мобилизационные предписания и отказывался ехать во Вьетнам.

— Американская армия не уничтожает евреев.

— О, да, конечно, в Сонгми и в других вьетнамских городах… Нет! Война не может быть чистенькой. А вьетнамская — грязнее, чем любая другая. И в ней запачкались все, от главнокомандующего до последнего солдата. Вот почему столько молодых американцев, и я не устану повторять это, прислушались к своей совести и отказались воевать.

Они бы еще долго спорили, но к ним подошла Эдвина и представила их друг другу. Однако это не отвлекло их от ожесточенного спора. И потом Алекс долго еще вспоминал их первую встречу…

Надо сказать, что с течением времени Алекс изменил свою точку зрения. Он, как и многие другие американцы, окончательно разочаровался в так называемом «мире с честью». А еще позже, когда разразился Уотергейтский скандал со всеми его последствиями, Алексу стало окончательно ясно: и те, кто занимал высокие посты в правительстве, и те, кто говорил: «никакой амнистии для дезертиров!» — были виновны в значительно большей степени, чем молодежь, уклонявшаяся от призыва в армию. Бывали не раз и другие случаи, когда взгляды и доводы Марго заставляли Алекса кардинально менять свое мнение…