Мещанка
Шрифт:
— Это в чем же?
— Как в чем? А что ты обо мне думаешь? Что о товарищах думаешь? Разве директор не понимает, что ты о нем думаешь? Ты думаешь, что кто-то на тебя плюнул, так и всем наплевать, все такие — без души, без сердца. С кем ты нас сравниваешь?
— А что было? — спросил Павел Васильевич.
— Подала заявление — ни ответа, ни привета. Пошла сама. Некогда, говорит, мне. На это завком есть. Тут строительство заело, план не идет. Некогда. Я до слова запомнила все. Так и ушла.
— Строительство, план. А для кого строим, для чего работаем, ты бы и спросила хотя бы себя.
— Я всегда понимала
— А теперь как?
— Полегчало вроде. Чувствую — не одна…
— Ну, ну, а плакать зачем, — проговорил Павел Васильевич. — Раз хорошо, значит, хорошо.
Он растерянно оглянулся на секретаршу.
— Пойдем, Маша, пойдем, я тебя провожу, — взяв ее за плечи, проговорила Софья Михайловна, и они вышли.
Прием длился до шести, больше двух часов. Со всякими вопросами шли люди, и это радовало Павла Васильевича. В первые недели работы бывали один-два человека, а теперь несколько десятков ежедневно. Это отнимало немало времени, но он принимал всех. Многие вопросы могли быть решены без него, и как-то, жалея его, Софья Михайловна сказала, что будет отсылать некоторых посетителей к тем, кто должен был решить то или иное дело без директора. Павел Васильевич запретил это.
— Раз идут ко мне, значит, ниже не добились. Значит, кто-то не занимается своим делом. А это надо знать. Когда любой начальник будет решать сам, ко мне и ходить почти незачем будет, — ответил он.
— Вы не так меня поняли. Трудно ведь вам.
— Ничего, Софья Михайловна, сейчас трудно, потом легче будет.
Среди всех забот и дел он часто думал о Наде. Шел ли на работу или проходил заводским двором, — все время чувствовал себя в каком-то напряженно-тревожном ожидании встречи с ней. Он хотел этой встречи и почему-то боялся ее. Как подойти к ней, что сказать при встрече, как вести себя? И потом, какую найти причину для встречи? Ему казалось, что стоит ему пойти к ней, как все непременно увидят, почему он идет, и она поймет сразу, почему он пришел. Он робел, хотя сам себе никогда не признался бы в этом. Но желание увидеть ее наконец победило все его колебания, и он пошел к ней в цех. Сказал секретарше, по каким делам пошел, и сам себя старался убедить, что идет именно ради этих дел, но знал, что не дела звали его туда. «Вот и твой черед пришел, как ни вертелся, — подумал он. — И чего тут искать оправдания — бежишь, как безусый мальчишка».
Поговорил с Перстневым, с мастерами, с рабочими и пошел в диспетчерскую цеха. Надя была там. Увидев его, она встала, как-то странно — не то растерянно, не то испуганно — посмотрела на него и торопливо, но неизвестно зачем стала вдруг собирать разложенные на столе бумаги. Павел Васильевич не понимал, чем ее так встревожил его приход. И вдруг подумалось: «Неужели и она ждала этой встречи?» — И от этой мысли ему вдруг стало жарко. Расстегнув ворот рубашки, он молча смотрел на нее, не двигаясь с места.
— Садитесь, — пригласила она. — Не стоя же вам разбираться со мною.
Он сел на шаткую замасленную табуретку, все еще не понимая, что она просто раздражена его приходом.
— Вы опоздали, товарищ директор, я подписала акт, — сказала она, не глядя на него. — Так что успокойтесь.
«О чем она говорит?» — подумал он. Но в тоне ее чувствовалась
— Собственно, нам говорить больше не о чем, — продолжала она. — Но должна вас порадовать: у вас отличные помощники. Можете на них положиться, не подведут.
— О ком вы говорите? — спросил он, задетый ее током и неожиданным, непонятным упреком, больше того, — насмешкой, которая слышалась в этих словах.
— Хм, о ком… — усмехнулась она. — Давайте не будем играть в прятки, товарищ директор. И, если хотите, я расскажу вам, что вы думаете и зачем шли сюда.
— Рассказывайте.
— Перстнев на собрании ИТР цеха зачитывал нам ваш приказ. Это приказ о материальной ответственности. Вы, я думаю, помните, что там написано и что вы говорили у себя в кабинете, повторяться не будем. Первой в цехе попала под этот приказ я. Сначала я отказалась подписать акт, потом пришлось. Люди стояли, я была в этом виновата, не скрою. Заплачу, возьмите. Вам доложили, что я отказываюсь, и вы пришли воспитывать меня. Не надо. Я понимаю все, как есть. Без красивых одежек. Впрочем, не думайте, я не удивляюсь ни вам, ни Перстневу. Я вас понимаю. Чтобы вас не избили, вы должны подстегивать других. Инстинкт самозащиты. Это естественно. Каждый обязан думать о себе. Как говорят, своя рубаха ближе к телу. Подстегнешь человека — он резвей шевелится. Проворней работает. И вам скажут: «Молодец! Вишь, как дело пошло!»
— Я не лихач и завод для меня не рысак, — поняв, в чем дело, ответил Павел Васильевич. — А вот вас, Надежда Ивановна, я, мне кажется, понимаю больше.
— Ну говорите, это интересно, — повернулась она к нему.
— Вы говорите все это от обиды. А я не за этим шел сюда… Впрочем, неважно, зачем я шел. И Перстнев, и я плохи, конечно, что требуем так строго, но при всем моем… В общем, как бы ни хотелось иногда, а исключения допустить нельзя никому.
Она удивленно и вопросительно смотрела на него и вдруг, видно поняв, опустила голову.
— Всегда вот так, все вы мужчины такие, — негромко сказала она. — И что вы все ко мне? Как мухи на мед.
Павел Васильевич покраснел, вконец растерялся и не знал, куда деться от стыда.
Резко встав с табуретки, он, не простившись, вышел из диспетчерской. «Поговорил… Встретились…» — с горечью думал он, размашисто шагая заводским двором.
Чтобы коллектив жил полнокровно, нужна четкая работа производственного отдела с его диспетчерской службой. Тут нужны люди очень знающие, авторитетные, деятельные. Таких качеств у Воловикова не было, и Павел Васильевич, во всех инстанциях согласовав вопрос о снятии его с этой работы, вздохнул облегченно.
Вечером к нему в кабинет зашел секретарь парткома Воронов. Павел Васильевич вышел из-за стола навстречу.
Невысокий, худощавый, полысевший уже Воронов был очень подвижен. Черные острые глаза его были внимательны и строги.
— Жалуются на вас, Павел Васильевич, — сказал он, глядя на директора снизу вверх. — Он был по плечо Павлу Васильевичу, и эта разница особенно замечалась, когда они стояли вот так, рядом.
— Кто?
— Не догадываетесь?
— Мне сейчас кое-кому приходится делать неприятности. Ни у кого не отнято право жаловаться.