Мещанка
Шрифт:
— Прошу вас, — проговорил он с легким поклоном и движением руки пригласил ее на танец.
Она смотрела в сторону и не отвечала. Растерянность отразилась на ее лице. Павел Васильевич повернулся и тоже растерялся — сбоку стоял высокий красавец-парень и приглашал ее.
— Извините, — проговорил поспешно Павел Васильевич и хотел уже отойти, как вдруг она протянула ему руку.
Они вошли в круг. Павел Васильевич чувствовал себя сначала неловко. Но она танцевала, угадывая каждое его движение, словно летала рядом с ним, и скоро он не видел уже ничего, кроме ее разгоряченного танцем лица.
После танца он проводил ее на место.
— Следующий танец ваш, — улыбнулась ему Надя.
Красивый
— В чем это вы не поладили? — спросил ее Павел Васильевич во время танца. — Если вам хочется только подшутить надо мной, то вы выбрали неподходящего человека для этого.
— А если не только пошутить, то неподходящему человеку не покажется это в тягость?
— Мне… я… простите, вы не так меня поняли.
— Не волнуйтесь, Павел Васильевич, повода для вашей ревности нет…
— На ревность надо иметь право, а я…
— Вечер сегодня какой-то особенный, — будто и не слыша его, снова заговорила Надя. И Павел Васильевич подумал про себя: «Какой я осел, нашел о чем говорить! В конце концов она танцует со мной, мне приятно это, и что еще нужно мне?»
— Да, вечер хорош, и всё здесь хорошо!
— Всё, всё? — спросила она.
Павел Васильевич промолчал.
Они танцевали, пока играл баянист. Проводить она не разрешила, ушла одна. Он долго смотрел ей вслед. Казалось, что только сейчас все чувства в нем всколыхнулись с какой-то небывалой силой.
Солнце давно уже село, но темноты не было. По мере того как угасал закат, все ярче вырисовывалась луна. У самого горизонта еще бледнела нежно-оранжевая полоска, а свет луны уже разлился над землей. Он не ласкал каждую травинку, не играл веселым блеском на воде, а скупо лился над землей. Все предметы в отдалении потеряли свои цвета, спрятали в тень привычные глазу формы. Свет не проникал сквозь листья деревьев, а лишь озарял одну сторону дерева, которая казалась больше белой, чем зеленой, другая сторона была однообразно серой. Белели крыши домов и обращенные к свету стены, белела пыльная дорога, поля и верхушки кустов, и, резко выделяясь на этом светлом фоне, в гущу хлебов и кустов уходил таинственный сумрак. И так покойно было на душе. Хотелось побыть одному.
«Может, она просто пошутила со мной сегодня, а я уж и сам себя не чую?» Но как бы ни было, а она первая дала ему это чувство радости, волнений и нежного преклонения перед женщиной, и, что бы ни произошло, он уже был благодарен ей.
Молодость у него прошла, как и у большинства его ровесников: в семнадцать он уже был солдатом, а в двадцать четыре пришел домой, отлично умея стрелять и совсем не умея работать. Самые счастливые годы юности остались там — в окопах, в боях. Солдатом он был хорошим. Враг унес у него отца и братьев, он видел страдания своего народа и воевал с беспощадной злостью. Вернулся замкнутым, суровым не по годам и полным решимости работать. Он видел сожженные города и деревни и знал, что надо засучить рукава. Пошел на завод учеником кузнеца. Здорово уставал. Не любил работать кое-как, да и молоты были не то что сейчас, работать на них потяжелее. Потом стал учиться в институте, заочно. К нему была внимательна молоденькая девушка Валечка. Слишком внимательна, чтобы он не понял, в чем дело. Сейчас он вспомнил, как приглашала его на танцы или в клуб. Хорошая была девушка и, говорят, хорошей стала женой… Но он не любил ее. Да и времени на гулянье не оставалось. Бывало, руки от усталости как собаки грызут, но надо было готовить зачет или очередную контрольную, садиться за учебники. Потом работа мастером. Работа незнакомая, ответственная. И снова — учеба, раздумья, тревоги. Потом начальником цеха, начальником производственного отдела, главным инженером… И все не хватало времени на себя. Да и не было еще такого чувства, как теперь…
Растревоженный,
Кончался последний месяц квартала, и Павел Васильевич несколько раз на дню спрашивал плановиков и экономистов, когда будет готов отчет. И, видно, не только его, а и плановиков, и экономистов, и многих других волновало это. Было уже восемь часов вечера, а оба отдела еще работали, хотя он не просил людей об этом.
В кабинет зашел Воронов.
— Ну как, не подсчитали еще?
— Сейчас должны принести, — ответил Павел Васильевич. — Садись, посиди.
И хотя оба знали, что план выполнен неплохо, но не терпелось узнать, в какой цифре всё выразится.
Павел Васильевич надеялся, что уже в этом квартале удастся и пополнить фонд завода, или, как его еще называют, директорский фонд, и часть денег выделить на премирование людей, чтобы эта победа стала настоящим общим праздником. Воронова волновало еще и другое. Он заботился о директоре. В райкоме было несколько жалоб на него. Нашлись люди, которые винили директора в избиении кадров, в нетерпимости к критике, в излишней строгости, в неправильных удержаниях из зарплаты ИТР и рабочих. Назревал неприятный разбор этих дел. И Воронов знал, что среди некоторых членов райкома есть мнение, что надо одернуть Павла Васильевича. Он просил решить этот вопрос в партийном порядке, поскольку позиция парткома одинакова со взглядами директора. Так было и сделано. Ему, секретарю парткома, указали, что он недосмотрел и не подсказал Павлу Васильевичу. Однако обвинения были отклонены. Не было фактов противозаконных или неправильных действий. И вот теперь ожидался результат. Как же в цифрах выразится то, над чем они работали? Как покажет жизнь правильность их действий? Надо, чтобы коллектив завода поверил в новое, а на всяких нытиков смотреть нечего. Кто ошибался — поймут сами, а кто не хочет понять — что же поделаешь.
Наконец отчет принесли.
— Да. Сто десять процентов. Всего три слова. Споры, неприятности, раздумья, поиски — все тут… — улыбнулся Павел Васильевич.
— Недоволен? — спросил Воронов.
— Многое еще не сделано, Николай Иванович. Словом, надо работать и работать. Я вот и подумал сейчас, с каким трудом нам дается каждая победа! Сколько сил на всё надо. Пройдет лет этак пять, и мы сами, может, удивимся теперешним нашим волнениям и тревогам. Завод будет давать в несколько раз больше машин, и мы тогда, наверное, подумаем: и чего было не работать? Много ли и делали, половину теперешнего. И забудется всё, сотрется временем.
— А мы с тобой постареем и вспомним при случае, что и поругивались, и спорили, — улыбнувшись, добавил Воронов. — Но мне кажется, что умный человек поймет нас даже через сто лет, а дурак и вообще мало чего понимает. Так что опасения напрасны.
— Ты меня не понял. Или я не сказал, что хотел. Я хотел сказать, что и то что мы поругиваемся, спорим, не спим иногда ночей — все это движет дело наше с такой силой, с такой скоростью, что мы уже на своем веку удивляемся сами и еще удивимся не раз тому, что сделали. А вроде поглядишь — и все кажется: плоховато, мало делаем. Ну что, скажем, за работа еще у нас?
— А-а, — усмехнулся Воронов, — вот ты о чем. На этот счет есть пословица: «под лежачий камень и вода не канет». Ну, а до работы мы жадные. Месяц закончили хорошо. Главное — двинуть дело вперед. Еще не двинули в полную силу, но уже столкнули с места. Теперь пойдет.
Уйдя в свои мысли и чувства, он как-то отошел от матери. А она нашла себе друзей. Мать любила цветы и умела за ними ухаживать. Здесь она стала ходить в детский парк и с ребятишками ухаживала за цветами. Сегодня она пригласила сходить туда Павла Васильевича.