Мещанка
Шрифт:
Улыбаясь, он скользнул в воду на мягкое илистое дно и вдруг брызнул на нее полными ладонями. Она вскрикнула, обернулась, прижав к груди руки, точно желая оборониться этим, и замерла на мгновенье. Потом, вскрикнув: «Ах, вот вы как!», быстро наклонилась и тоже окатила его целыми пригоршнями воды. И они пошли окатывать друг друга, вспенивая воду и смеясь.
Надя брызгалась, наклоняясь за каждым разом, быстро, обеими руками кидая воду. Павел Васильевич, согнувшись, бросал на нее целый веер брызг, резко толкая ладонью по самой поверхности воды.
Отдуваясь, Надя выскочила на берег, а вода уже кипела от
— А ну, молодежь, давай-ка поглядим, кто на что способен!
Несколько парней явно старались отличиться перед Надей. Они бросились вперегонки. Но Павел Васильевич был хорошим пловцом. Он легко вырвался вперед и был доволен. Забыл даже, что это мальчишество, то самое мальчишество, которое сам не любил в других. Он чувствовал одно: на него смотрит Надя.
Когда он выходил из воды, Надя сидела на берегу, обхватив руками колени, и внимательно смотрела на него.
— А ну, давайте со мной, — предложила она, вскочила и бросилась в воду. — Вы останьтесь, — крикнула она парням. — Я хочу одна.
На них смотрели с берега, и веселый гул катился по реке. Надя, часто выбрасывая руки и отфыркиваясь, то и дело вырывалась вперед.
Павел Васильевич устал, но уступать не хотел. Надя плавала отлично, и они то один, то другой вырывались вперед. Уже далеко от берега она крикнула:
— Давайте ноль-ноль, согласны?
— Согласен, — с облегчением выговорил Павел Васильевич, и они тихо поплыли обратно.
— Павел Васильевич, — вплотную подплыв к нему, заговорила девушка. — Я хочу вам сказать, что мне известны некоторые разновидности любовных прелюдий. Зачем вы разыгрываете их?
— Я ничего и никогда не разыгрываю, Надя, я…
— Конечно, любите, разве не так?
Пароход хлестнул их волной, и Павел Васильевич, не видевший и не слышавший ничего, хлебнул воды. Когда он вынырнул, Надя была уже в стороне.
— Погодите! — крикнул он. — Мне тяжело…
Она вернулась и с тревогой смотрела на него.
— Не тревожьтесь, — успокоил он ее. — Мне тяжело не от того, что нет сил плыть, а от ваших слов. Почему вы так говорите со мной?
— Я со всеми говорю откровенно.
— Значит, ваши слова выражают ваши твердые убеждения?
— А ваши разве нет?
— Я не всегда говорю только про свои убеждения, и потом, чтобы в чем-то убедиться, надо все хорошо взвесить и знать.
— А разве, и не взвесив, я ошиблась в ваших намерениях?
— Да, ошиблись!
— Павел Васильевич, дорогой мой, — усмехнулась она, — давайте я вам скажу все за вас?
— Попробуйте.
— Пожалуйста. Вы установили, что любите меня, верно?
— Это верно.
— Страдаете оттого, что я вас не понимаю, хотите близости, ну и всё прочее… Так ведь?
— Так. Только без всего прочего.
— Для чего же вам тогда надо все, вы ведь не мальчик уж, а я не девочка, Павел Васильевич. Надо называть вещи своими именами. Вы не молоды и не мне первой говорите — люблю. Уверяю вас, и мне не вы первый это говорите.
«Так вот оно что, — подумал Павел Васильевич, — все ее поведение — самооборона от повес».
— Надя, — очень серьезно, вложив в слова все свои чувства, всю душу, заговорил он. — Ты не верно
— Павел Васильевич, найдите мне мужчину, который вьется около девушки, чтобы он был женатым. Все холосты, все разлюбили или не любили вовсе своих жен. Все несчастны, и всем девушка эта обязательно даст счастье. Ведь так?
— Надя…
— Нас могут слышать, берег близко. Я дам вам свой рецепт. Вы ведь мне дали рецепт на работе. Давайте жить без этого. Надо немного: чуточку серьезности, и всё. До свиданья…
— Мама, — подойдя к машине, сказал он. — Поедем домой.
— Что ты, Паша! От такой-то благодати?..
— Поедем, мама, у меня дела.
На заводе теперь Павлу Васильевичу стало легче. Кое-кто из старых заводских начальников, вроде Воловикова, был снят с работы, некоторые сами перешли на другую работу и там работали неплохо. Бывает ведь: посадят человека — командуй! Ну он и командует, как умеет. Иной привыкает к своему положению и начинает считать, что он руководитель хоть куда! Но больше таких, которые где-то в глубине души сами сознают, что не место им в начальниках. С этими легче. Они теперь и сами были спокойней, и делу стало лучше.
Словом, перетряска была окончена. И хотя это отняло порядочно времени и еще больше нервов и сил душевных, но Павел Васильевич был доволен. Новые люди были в большинстве инженеры и техники, не год и не два работавшие на заводе. Народ, не просто знавший заводскую жизнь, не просто имевший практику руководства, пусть и на должностях меньших, но знавший отлично именно этот вот, свой, родной им завод. А это очень важно. У всякого коллектива есть свой характер, как говорят, свои навыки и привычки. Есть и хорошее и плохое. Надо это знать и учитывать. Поэтому всегда лучше иметь хозяином своего человека.
Когда Павла Васильевича направляли сюда директором, он говорил в управлении, что его тревожит только одно: новый он для завода человек, незнакомый и ему все незнакомо. И сейчас часто думал, что ошибки, которые допускал в отношении к людям и делу в целом, во многом зависели от этого. Как он ни тянул время, стараясь лучше узнать людей, но за месяц-два человека не узнаешь. А дело не ждало, надо было действовать. Теперь первый этап был пройден.
Строгие меры ответственности подтянули и руководителей непосредственно в цехах. Все это давало свой естественный результат. Простоев становилось меньше с каждым днем, и главное — на простой теперь смотрели уже как на большой промах в работе, а не как на что-то обычное. Конечно, много было еще и неурядиц, и неразберихи подчас, и нечеткости в работе. Новые руководители еще не вошли в дело как следует, не привыкли к своему положению, и потом — старые привычки в работе были живучи. Но главное все-таки было сделано. Если до этого одни из руководителей старались, чтобы директор или еще кто из начальства повыше как можно меньше видели и знали, а другие, наоборот, ничего не делали сами, не спросив разрешения и совета директора, фактически спихивали с себя ответственность, то теперь этого не стало. Вновь назначенные люди сами умели отвечать за себя.