Месс-менд. Роман
Шрифт:
– Убирайтесь к черту!
– заорал он, разглядев Лепсиуса.
– Приема нет!
– Убирайтесь, а не то спущу собаку!
– Друг мой, - шепотом произнес доктор, - я должен передать профессору Хизертону важную вещь. Дело идет о спасении его жизни.
– Поздно, - угрюмо ответил привратник, - директор уехал на съезд в Россию, а сегодня была ревизия. Все дочиста записали и увели из камеры 132…
– И все-таки еще не поздно. Речь идет о том, что знает один только Хизертон. Я его самый близкий друг. Он поручил мне в случае чего обратиться к вам. Если вы хотите спасти собственную шкуру,
Привратник уставился на Лепсиуса подозрительно.
– Как ваше имя?
Лепсиус поперхнулся…
– Олео Рицини!
– пробормотал он первое, что пришло на язык.
В ту же секунду лицо привратника прояснилось. Он снял цепочку и почтительно произнес:
– Войдите, сударь, войдите! Как видно, вы тоже будете итальянец?
– Разумеется, - пробормотал Лепсиус, входя вслед за ним в мрачное жилище смерти. Но рябой повел его совсем не туда, где был только что Туск. Он отворил маленькую дверь и впустил Лепсиуса в блестящий докторский кабинет, сияющий безукоризненной чистотой.
– Сядьте, сударь, сядьте, я сейчас позову нашу секретаршу, она обмозгует дело.
Лепсиус сел, чувствуя себя крайне плачевно. Он знал по-итальянски не больше десятка слов. Что если секретарша заговорит с ним на этом языке. Не в силах сидеть он опять вскочил и прокатился раза два по кабинету, утирая с лица холодный пот. Вдруг взгляд его упал на превосходные картины, развешанные по стенам, и в ту же секунду он почувствовал, что за ним наблюдает пара черных глаз.
– Питореско э… э каскаро саграда!
– пробормотал он, не отводя глаз от картин.
– Рома Акрополи. Мультатули!
Поток его восхищений был прерван чистой английской речью.
– Здравствуйте, сэр!
Перед Лепсиусом стояла немолодая брюнетка с лицом, до странности похожим на кого-то, кого он знал очень хорошо… но кого? Черт побери, как ни напрягал он своей памяти, он не мог его вспомнить.
– Я восхищался картинами, хотя душа моя в полном хаосе и смятении, - смущенно пробормотал он, идя навстречу секретарше, - дорогая мисс или мистрисс…
– Мисс Кроче. Как итальянка, я понимаю ваш восторг, сэр, но, к сожалению, не знаю родного языка. Что привело вас к профессору?
– Синьорина Кроче, - зашептал Лепсиус, выкатывая глаза из орбит и, насколько это возможно, стремясь достичь максимальной экспрессии, - я его близкий друг. Мы затеяли вместе одно важное дело… одно тайное дело чрезвычайного значения. Оно сорвалось. Если профессор йе примет меры, его уберут с пути. Я должен во что бы то ни стало догнать его и предупредить.
Мисс Кроче стала серьезна:
– Опасность грозит ему в Петрограде?
– Именно, именно!
– В таком случае, дорогой сэр, я немедленно устрою вам все документы, и вы завтра утром сядете на пароход.
– Чудесно, - воскликнул Лепсиус.
– Ах, произнесите это по-итальянски!
– мечтательно проговорила мисс Кроче, закрывая глаза.
– Мне так отрадно слышать родную речь.
– Хипероксидато!
– улыбаясь, повторил Лепсиус. Он чувствовал себя на рельсах, и тревога его улеглась.
– Но только, сэр, до отъезда вам нельзя больше показываться в городе. Мы спрячем вас у себя до самого утра.
– Меня ждет
– Вот и отлично! Передайте шоферу, что вы уезжаете и чтобы вас не ждали дома.
Лепсиус сошел вниз к шоферу. Доверчивые лица привратника и мисс Кроче выглядывали из дверей.
– Передай Тоби и мисс Смоулль, что я уехал на три недели!
– величественно сказал Лепсиус шоферу и повернул обратно.
Когда автомобиль скрылся, рябой привратник с грохотом запер дверь.
– А теперь… - произнесла мисс Кроче, обращаясь к слуге.
– Брось эту жирную свинью в камеру 132 и мори ее голодом до тех пор, пока она не признается, какая шпионская шайка ее подослала!
В ту же минуту ошеломленный Лепсиус был схвачен за шиворот, и железные руки привратника потащили его по страшному коридору. Как сквозь сон слышал он визг, вопли и стоны, как сквозь сон видел мрачные мокрые стены, вдоль которых влекли его вниз да вниз, пока не всунули в страшный полутемный склеп, где бросили на солому.
Привратник дьявольски расхохотался, захлопнув железную дверь, и шаги его смолкли. Лепсиус остался один.
– Дурень! Дурень! Махровый дурень!
– шептал он самому себе, остервенело дубася себя в лоб.
– Сиди теперь, капуста, клюква, редиска, сиди, околевай!
Злоба на самого себя спасла доктора Лепсиуса от беспробудного отчаяния. Израсходовав на нее весь запас своей нервной энергии, он стал вяло раздумывать о том, что предпринять. Как только глаза его освоились с сумерками, он разглядел низкий и страшный склеп, его окружавший. Стены сочились от сырости. Только в одном углу, возле соломы, было сухо, и Лепсиус, начиная чихать и дрожать, забился в этот угол. Коснувшись ладонью стены, он почувствовал, что она вся в зазубринах и выемках. Лепсиус вытащил свой докторский электрический фонарик, счистил солому и нагнулся к стене. Каково же было его изумление, когда он прочитал великолепно выгравированное письмо:
«Моему преемнику.
Подними ближайшую к стене плиту ножом, который оставляю под соломой. Спустись. Копай на пол-аршина ниже. Увидишь отверстие. Если ты наблюдатель, открывай секреты. Если ты трус, пытайся удрать. И в том и в другом случае благодарно помяни знаменитого
Боба Друка».
– Это мне нравится!
– сказал себе Лепсиус.
– Здесь был, по-видимому, человек с очень крепкими нервами. Попробуем!
Он порылся в соломе и без труда нашел нож, которым осторожно поднял плиту. Под ней оказалось земляное отверстие, очевидно, прокопанное его предшественником. Он сунул туда ноги с такими телодвижениями, как если б лез в холодную воду. Пол был недалеко. Спустившись в яму, Лепсиус стал рыть землю. Он рыл, как крот, и довольно скоро дошел до отверствия шириной с человеческую голову, а длиной с аршин. Оно было обложено каменной рамой, и сквозь него что-то слабо светилось. Лепсиус возвратился к своей камере, опустил над тайником плиту и, скрючившись в земляной норе, принялся выглядывать в мерцавшее отверстие.