Месть
Шрифт:
Все дальнейшее произошло в одно мгновение: сзади нее раздался шум, сердце ее начало биться так, что, казалось, вот-вот выскочит изо рта, чьи-то руки в долю секунды задрали на ней пеньюар, закрыв тканью ей лицо — все это с быстротой молнии. Она попыталась закричать и освободиться, но в это время ее ноги, теряя опору, оторвались от пола. Но она не упала. Те же руки, обхватив ее в удушающем объятии, понесли Лили по воздуху. Одна из рук зажимала ей рот сквозь ткань пеньюара. Пытаясь укусить эту руку, она беспомощно кусала лишь ткань. Ниже пояса она была совершенно голой и чувствовала, как нижнюю часть ее тела обвевает ночная прохлада. От страха сократился ее мочевой пузырь. Моча с плеском полилась на выложенный керамической
Она попыталась высвободить руки, но они были спеленуты материей пеньюара и плотно прижаты к груди. Яростно брыкаясь, она зацепила ногой какой-то предмет, кажется, это был стул, который с грохотом опрокинулся, стукнувшись о стенку.
Икры и ступни горели, она чувствовала, что ее тащат по коридору в комнату, где спала ее дочь. Шейна, подумала она, о Боже, только не это, Шейна! Единственный звук, который Лили могла издать — был сдавленный стон, какой-то глухой носовой звук, она не в состоянии была открыть рот и закричать. Ноги обо что-то стукнулись. Что это? Стена? Она перестала сопротивляться и бороться — она молилась: «Когда иду я по долине смерти…» Она лихорадочно пыталась вспомнить слова молитвы и не могла. Мимолетные картины прошлого смешивались в ее сознании с кошмаром настоящего. Только не Шейна, только не Шейна — она должна была любой ценой защитить свое дитя.
— Мама, — услышала она голос дочери.
Вначале в этом слове звучало только сонное детское удивление, но в следующую секунду Шейна дико завизжала, этот страшный визг эхом отдавался в ушах матери. Лили слышала, как что-то тяжелое ударилось о стенку, потом раздался удар тела о тело. С таким звуком сталкиваются игроки на футбольном поле. Все. Она в его власти. В его власти ее дочь. Он мог делать с ними все, что угодно.
В следующий момент все трое оказались в постели в комнате Лили. Он отнял руки, пеньюар опустился, и она увидела его при свете, проникавшем из ванной комнаты. Шейна лежала рядом с ним, а он возвышался над ними. Свет отражался от лезвия ножа, который он держал в нескольких дюймах от горла Лили. Другой рукой он сдавливал Шейне шею. Сверхъестественным усилием — страх придает силы даже слабым женщинам — она схватила его руку, и ей почти удалось завернуть ее ему так, чтобы нож был направлен ему в сердце. Лили живо представила себе, как лезвие вонзается ему в грудь. Но он оказался сильнее. Бегающие глаза его горели от возбуждения, кончик языка от напряжения высунулся изо рта. Ему удалось освободить руку с ножом, и он направил лезвие ей в рот, касаясь острием ее нежных губ. Она вцепилась в лезвие зубами, ощущая на языке отвратительный ржавый вкус. Она видела его лицо в нескольких дюймах от своего, ощущала запах дешевого пива.
— Пробуй, — говорил он, в глазах его светилось дьявольское наслаждение, — пробуй. Это ее кровь. Слижи ее языком. Слизывай шлюхину кровь, кровь той рыжей девки.
Он отнял нож от губ Лили и приставил его к ее горлу. Свободной рукой он задрал Шейне ночную рубашку, обнажив ее полудетские груди и ажурные трусики. Шейна отчаянно пыталась поправить рубашку, прикрыться. Ее глаза с мольбой смотрели в глаза матери.
— Нет, — кричала она. — Останови его. Мамочка, пусть он перестанет.
Он сдавил пальцами горло ребенка. Шейна задыхалась, из угла рта стекала струйка слюны, из глотки вырывались какие-то булькающие звуки. Глаза начали стекленеть.
— Спокойно, Шейна. Не сопротивляйся. Делай, что он говорит. Все будет хорошо. Прошу тебя, девочка, слушай, что я говорю. — Лили сохраняла самообладание. Голос ее звучал ровно. — Отпусти ее. Я покажу тебе, на что я способна. Такого секса ты не видел за всю свою жизнь. Я сделаю для тебя все, что ты захочешь.
— Так-то, мамаша. Поговори с ней. Скажи ей, что трахаться — это хорошо. Скажи ей, что ты этого хочешь. — Гортанный голос, которым он произносил эти слова, прорывался сквозь стиснутые
— Расстегни мне молнию, — приказал он Шейне.
Шейна в ужасе посмотрела матери в глаза.
— Сделай это, дочка, — сказала она, глядя, как тонкая дрожащая рука Шейны протянулась к его паху, стараясь ухватить маленький язычок застежки. У Шейны ничего не получалось. Он приподнялся, ухитрившись каким-то образом по-прежнему держать нож около горла Лили. Она ощущала застарелый запах крови.
— Сделай это за нее, мамаша, — велел он, переложив нож в другую руку и приставив его кончик к пупку Шейны. — Научи ее, как надо ухаживать за мужчиной.
Лили надо было как-то отвлечь его от Шейны, рассеять его внимание и усыпить бдительность. Ей нужно было найти способ завладеть его ножом. Она быстро расстегнула молнию на его брюках и, достав его член, взяла его в рот. Острые рубчики молнии царапали ей лицо. Она ощутила запах мочи и немытого тела, но он выпрямился и застонал, отведя нож от Шейны. Но вместо этого он схватил ее за волосы и отклонил ее голову назад грубым рывком. Он склонился над Лили и с удовлетворением и наслаждением разглядел страх в ее глазах. Что-то холодное ударяло ее по подбородку и груди. Это было золотое распятие, висевшее у него на шее.
Он вдруг оторвался от нее и поднялся.
— Нет, мамаша, я хочу ее, девчонку. Надоели мне старые бляди, рыжие шлюхи. — Он опять ловко перебросил нож из руки в руку и приставил его к горлу Лили. — Смотри, мамаша, и не вздумай отвернуться, а не то я выпущу ей кишки.
Одним злобным движением он разорвал трусики Шейны и выбросил обрывки. Ее тело, выгнувшись, приподнялось над кроватью, но затем рухнуло обратно под его тяжестью. Он овладел ею, и Шейна закричала от боли. Никогда в жизни, кроме одного-единственного раза в далеком и почти забытом прошлом, не чувствовала Лили себя столь беспомощной. Бога нет. Теперь она знала это наверняка. Нет оснований молиться и некому. Она хотела только одного, чтобы он перерезал ей горло и все наконец кончилось.
— Мамочка, мамочка, — кричала Шейна.
Лили нашла рядом с собой ее руку и взяла ее в свою. Рука девочки была холодной и липкой.
— Держись, девочка. Закрой глаза и представь себе, что ты далеко отсюда и все это происходит не с тобой. Держись.
С улицы донесся вой полицейской сирены. Он вскочил и спрыгнул с кровати.
— Соседи вызвали полицию, — сказала Лили, слушая нарастающий вой. — Они пристрелят тебя, убьют как собаку.
Сейчас на него падал свет из ванной, выхватив его фигуру и лицо из темноты. Она отчетливо видела его лицо и красный свитер, пока он лихорадочно застегивал джинсы. Лили села на кровати и дико закричала, охваченная смешанной со страхом яростью:
— Если они не пристрелят тебя, то я сама тебя убью.
Сирена выла уже в нескольких кварталах от их дома. Через секунду насильник скрылся.
Она крепко держала дочку в объятиях и, гладя ее по волосам, нежно шептала ей в ухо:
— Все прошло, девочка, все кончилось. Он ушел. Никто тебя больше не обидит и не причинит тебе боль. Все кончилось.
Звук сирены растаял вдали и стих. Никто, оказывается, не звонил в полицию. Весь происшедший здесь ужас остался незамеченным.
Время остановилось. Она укачивала свою девочку, слушая ее жалобные безнадежные рыдания и всхлипывания. В голове Лили мелькали миллионы обрывков мыслей. Несколько раз она порывалась встать и позвонить в полицию. Но Шейна так крепко ее обнимала, что ей приходилось останавливаться. За это время он без сомнения уже был далеко, исчезнув под покровом ночи. События сегодняшней ночи всплывали в ее мозгу со всеми отвратительными подробностями. От ярости в животе у нее образовался жгучий огненный шар, рот наполнился желчью.