Месть
Шрифт:
Валиум несколько успокоил ее, и она смогла связно рассказать Джону, что случилось. Это было сухое, лишенное эмоций изложение фактов. Если бы она позволила себе уронить хотя бы одну слезинку, начался бы настоящий водопад. Они сидели на новенькой софе при янтарном свете лампы от Тиффани, что создавало почти сюрреалистическую атмосферу. На полу до сих пор лежал раскрытый фотоальбом. Он наклонился вперед и пальцами коснулся порезов на ее губах. Это не был жест сочувствия или потрясения, скорее, он просто хотел удостовериться в реальности происходящего. По его глазам было видно, что он считает во всем виноватой ее, независимо от того, что происходило до этого. Ей надо было найти в себе силы остановить его. Он должен видеть
Он всхлипнул, его сильное мускулистое тело согнулось от боли, это рыдание, этот жалостный звук, так не вязался с его внешностью — взрослого мужчины, плачущего, как ребенок. Он не кричал, не орал, не требовал возмездия, он просто сломался. Его скорбь не оставила места для ярости.
— Ты хочешь, чтобы мы позвонили в полицию? Ты отец, и я не могу принять это решение без тебя, — сказала она. — Но мы всегда сможем заявить в полицию, если надумаем сделать это позже.
Пока она говорила, ее глаза непроизвольно смотрели в сторону кухни — она подумала об отпечатках пальцев, которые, возможно, остались на двери.
— Нет, я согласен с тобой. Если мы заявим в полицию, то сделаем только хуже для нее, — отозвался он после долгого молчания. По его лицу текли слезы, и он вытирал их тыльной стороной ладони. — Поймают ли они этого ублюдка, если мы заявим?
— Откуда, черт возьми, я могу знать? Этого не знает никто. У нас нет описания машины, на которой он приехал. — Она ругала себя за то, что не бросилась вслед ему, а осталась рядом с Шейной. — Может быть, мы делаем ошибку, не сообщая об этом в полицию. Боже, я же не могу знать все.
Ее сознание было спутано, она плохо соображала из-за вынужденно подавленной ярости. Память о прошлом и хранимая много лет тайна мутили ее разум. Внутри нее что-то прыгало, ныряло, крутилось и бешено вертелось. Ей надо было остановить эту круговерть во что бы то ни стало. Ей надо было перемотать пленку с самого начала. И стереть все лишнее. Голос Джона звучал приглушенно, словно издалека. Она внимательно смотрела на него и попыталась сосредоточиться.
— Я хочу забрать Шейну домой, подальше от этого места. — Его голос прерывался всхлипывающими звуками. — Мне больше ни до чего нет дела. Я просто хочу позаботиться о своем ребенке.
— Я знаю, что она твой ребенок, — закричала она, но сразу же понизила голос, чтобы Шейна ничего не слышала. — Но это наш ребенок, а не только твой. Или ты думаешь, что я не хочу тоже позаботиться о ней? Я не хочу, чтобы она страдала. Я не смогла предотвратить то, что произошло, но я могу прекратить это сейчас. Я дала ей успокоительное. Надо собрать ее вещи и отвезти ее домой. Я упакую сумку и приеду позже.
Он поднялся, но вдруг, пораженный какой-то новой мыслью, застыл на месте. В его обезумевших глазах появилось выражение неописуемого ужаса. Встав с постели, он забыл причесаться и не начесал на лысину волосы, как делал это обычно. На виске его обозначилась глубокая морщина. Он выглядел таким старым, таким изможденным.
— Она не может забеременеть? Мое дитя, моя маленькая крошка?
Она начала говорить, но была крайне раздражена его слабостью; именно его слабость была причиной того, что она потеряла к нему всякое уважение много лет назад. В то время как она пыталась преодолеть прошлое и во всеоружии встретить превратности реальной жизни, он продолжал жить в фантастическом несуществующем мире. Почему он не мог принять решение даже в такой момент, который выпадает один раз в жизни? Она не могла не думать о Ричарде. Ей хотелось, чтобы на месте Джона оказался сейчас именно он. Впервые в жизни ей показалось, что она наконец дотянулась до счастья и испытала чуть-чуть наслаждения. Наслаждение, подумала она. Тот человек из тьмы находил свое наслаждение в ужасе, который испытывала Шейна. Он нашел удовольствие в их унижении и сломленности. Так же, как ее
— На беременность практически нет шансов, так как эякуляции не было. Его спугнула полицейская сирена. Завтра мы отвезем ее к врачу, ей введут антибиотики для профилактики инфекции и обследуют. Остается только уповать на Божью милость.
— Она преодолеет это, Лили? Наша маленькая девочка будет когда-нибудь прежней?
— Я уверена, что если мы будем рядом и окружим ее заботой и любовью, то обязательно сможет. Я буду молить Бога, чтобы она смогла.
Пока она произносила набор фраз, которые говорила десяткам жертв насилия, до нее дошла их полная бесполезность. Шейна сильная девочка, точнее, была сильной. Лили старалась сделать ее сильной, отказываясь мелочно опекать и оберегать ее, как это пытался делать Джон. И если они не станут без конца таскать ее по всевозможным инстанциям, то, возможно, настанет день, когда Шейна будет вспоминать все происшедшее как дурной сон. Лили тоже вспоминала свое горе, как дурной сон, и ведь ей же удалось этого добиться. Почему же не должно удаться Шейне? Единственная альтернатива — стать безнадежной калекой. Но такого исхода для собственного ребенка Лили никогда не допустит, ее дитя никогда не упадет в эту бездну.
Они завернули Шейну в покрывало с ее кровати, и Джон повел ее к двери. Выходя, девочка обернулась. Глаза матери и дочери встретились, они посмотрели друг на друга долгим взглядом. Лили хотела быть ее другом и близким человеком, вести ее по жизни без вмешательства отца. Вместо этого они вместе стали свидетельницами отверстого ада. Это сблизило их, но такая близость выковалась в горниле совместно пережитого ужаса.
— Поезжайте домой и ложитесь спать. Папа ляжет на полу, рядом с тобой. — Она обняла дочь. — Я приеду утром, когда вы проснетесь.
— Он не вернется, мамочка?
— Нет, Шейна, он никогда не вернется. Завтра я съеду из этого дома. Мы больше никогда не придем сюда. Скоро мы обе забудем, что это произошло.
Она знала, что лжет.
Глава 10
Как только они уехали, Лили стала торопливо бросать свои вещи в дорожную сумку. В доме воцарилось мертвое спокойствие. Стояла благостная тишина, словно ничего не произошло, но Лили трясло. В ее мозгу временами вспыхивало лицо преступника, каким она увидела его в момент бегства. Каждый раз, как ее посещало это видение, все начинало валиться из рук, она застывала на месте, как замороженная, тщетно пытаясь уловить, с чем ассоциируется у нее это лицо. Внезапно она снова увидела его, но на этот раз не в неверном свете, падающем из ванной, ненавистная харя глянула на нее с моментального фотоснимка.
Путаясь в полах пеньюара, пропитанного рвотой Шейны, она бросилась в гостиную. Она поскользнулась и упала. С пола она видела свой кейс. Добравшись до него на четвереньках, Лили начала набирать код замка. Руки ее дрожали. С третьей попытки замок открылся. Она выбросила папки на пол и стала лихорадочно перерывать их, так как знала, что фотография находится в одной из папок. Бумаги разлетелись по ковру.
Неожиданно из вороха бумаг выпала искомая фотография, и вот она держит ее в руках и разглядывает его лицо. Это был тот самый человек, который пытался изнасиловать проститутку. Тот самый клиент Клинтона, которого он сегодня отпустил. На нем был даже надет тот же свитер. Его арестовали и сфотографировали в той же одежде, в которой он совершил новое преступление. На снимке была запечатлена самодовольная наглая ухмылка. Должно быть, его освободили как раз тогда, когда она выходила из здания суда и тюрьмы, вернув ему его одежду и то, что было при нем при задержании. Кто-то подвез его сюда или подогнал ему машину к тюрьме. Должно быть, он следовал за ней от самого комплекса административных зданий.