Месть
Шрифт:
— Посмотри, что ты натворила. Иди и сию же минуту переоденься, а не то я возьму ремень и как следует тебя отстегаю, если ты не перестанешь безобразничать. Что это ты задумала? — Мать горящим взглядом уставилась на дочь. Грудь ее тяжело вздымалась от возмущения.
— Я не хочу туда ехать. Я не люблю дедушку. Он такой противный. Он не такой, как папочка. Я не хочу ехать туда. Я хочу остаться дома.
Мать, тяжело дыша, сидела на краю кровати, уронив на лоб прядь золотисто-каштановых волос.
— Постыдись, Лилиан. После всего того, что сделал для тебя дедушка, после того, что он сделал для всех нас. Да он просто обожает тебя. Он бы умер от горя, если бы услышал твои слова сейчас. Разве я не говорила тебе, что пожилых людей надо уважать?
— Он делает мне больно.
Она выдала тайну, она все сказала. Она была не в состоянии больше удерживать в себе эту тайну, и ее не могли соблазнить никакие его подарки. Она чувствовала удовлетворение от этого, мрачное удовлетворение, похожее на то, какое она испытывала, когда заболевала гриппом и падала с ног.
Доброе лицо матери скривилось от раздражения, но она постаралась сохранить спокойствие.
— Ну и как именно он делал тебе больно? Он отшлепал тебя? Наверное, он сделал это, потому что ты плохо себя вела. На лето он заменяет тебе папу, а папа тоже иногда наказывает тебя. Ты сама виновата в том, что тебя наказывают, это происходит от твоего дурного характера.
Лили дрожала, мокрая одежда забирала тепло ее тела; ее знобило от холода.
— У него соскользнул локоть, и он причинил мне сильную боль.
Мать подняла с пола чемодан, открыла его и стала заново его собирать.
— И это все? Ты просто маленькая актриса. Делаешь из мухи слона. — Вытащив из ящиков вещи Лили, она повернулась к ней с полными руками. — Он извинился перед тобой?
— Да, — ответила Лили, обхватив себя руками, в попытке согреться, видя свое отражение в материнских глазах. Она мочилась в постель, устраивала скандалы, нервировала и расстраивала мать. Поэтому они и отправляют ее с глаз долой, чтобы отдохнуть от ее выходок. Они объясняли это тем, что в Далласе летом жарко и душно, а в деревне у бабушки и дедушки очень хорошо и прохладно. Но она-то знала, что все это неправда. В том году она изо всех сил пыталась вести себя примерно, но все равно родители были ею очень недовольны.
— Я терпеть не могу, когда он прикасается ко мне своими старыми противными руками.
Мать взяла ее за плечи, повернула спиной к себе и подтолкнула к ванной комнате, давая понять, что разговор окончен.
— Он просто очень стар, Лили. Ты должна пожалеть его. Он так тебя любит. Ты для него все. Ты его маленький ангел-хранитель. Да потом тебе же очень нравится, когда он покупает тебе одежду, кукол и пони. А теперь иди и переоденься.
Каждый год, когда ее чемоданы были уложены и все было готово к отъезду, она приходила в ужас от собранных чемоданов и коробок. Она чувствовала себя так, словно ее саму уложили в эти чемоданы и отправили к старому кукловоду, который будет делать с ней все, что захочет, будет совать свои руки в ее тело, и она будет исполнять любое его желание, как кукла, которая не имеет ни голоса, ни выбора, потому что, что бы она ни сказала, ее все равно никто не услышит. Лили знала, что, когда кукловоды наиграются своими куклами, они складывают их в ящик и закрывают крышку, а бедные куклы плачут.
Когда она в следующий раз неуважительно отозвалась о дедушке, мать взяла ремень и немилосердно отхлестала ее так, что на длинных тонких ногах Лили остались красные рубцы. Она больше никогда не говорила о нем плохо. Когда Лили исполнилось тринадцать лет, он умер от тяжелого инфаркта. На похороны она надела свое лучшее платье, одно из тех, которые он преподнес ей в подарок за свое рукоблудство. Она так тщательно завила и расчесала свои волосы, словно эти похороны были днем ее рождения. Она шла за открытым гробом рядом с истерически рыдающей матерью и торжественно-печальным отцом, время от времени поглаживая свои завитые шелковистые волосы. Вглядываясь в восковое лицо деда, она крепко держалась пальцами за край гроба. Это была трагическая и трогательная
— Вот теперь и тебя положили в коробку, — шептала она и улыбалась. — И я уверена, что ты заплачешь, когда заколотят крышку гроба и закроют ящик, в котором ты лежишь.
Несколько дней спустя, когда дома никого не было, она собрала все без исключения вещи, которые он ей дарил, и отнесла их в мусорный ящик в саду. Она побросала туда так много платьев и юбок, что ей пришлось забраться в ящик с ногами и утрамбовать весь этот хлам, чтобы он поместился в контейнер. Потом она принесла охапку туфель, лент для волос, старых кукол, брошек и браслетов, швырнула их в общую кучу и с металлическим звоном, который придал ее действиям законченность, захлопнула крышку цинкового ящика.
И вот сейчас, когда она сидела на кухонном полу, в ее ушах явственно звучал этот металлический звон. Потом она поняла, что это надрывается дверной звонок. Приехала бригада экспертов. Было четыре часа. Она ждала их больше часа. Когда они собрали необходимые улики и уехали, ее охватило неудержимое желание позвонить в Окснард и узнать, умер ли насильник. Она с трудом удержалась от этого безумного желания, понимая, что узнает все из местных телевизионных новостей.
Ее мысли обратились к делам, которыми она занималась в прошлом, она стала вспоминать судебные правила, касающиеся отягчающих и смягчающих обстоятельств, которые влияли на суровость приговора. Лили вспоминала, испытывал ли обвиняемый раскаяние в содеянном? Она вспомнила дни, когда яростно настаивала в суде на вынесении максимального по строгости приговора, ссылаясь на упорство и отсутствие раскаяния у преступника. При этом она указывала на обвиняемого своим всемогущим перстом, упирая на то, что при всех самых ужасных обстоятельствах преступления лица обвиняемых оставались совершенно безучастными и бесстрастными, на них, как правило, не было и следов раскаяния. Теперь-то она понимала, что отсутствие раскаяния было не чем иным, как внутренним нежеланием признавать себя виновным. Только теперь Лили полностью осознала, что она сделала. Нож был приставлен к ее горлу и щекотал ее кожу. По глазам насильника было ясно, что он готов пустить оружие в ход и лишить жизни ее и Шейну. Лили хорошо изучила этот беспощадный взгляд, увидев его в зеркале заднего вида своей машины — это был ее собственный взгляд. Выражение ее глаз не допускало двусмысленного толкования, она была готова совершить убийство. И это беспощадное выражение оставалось в ее глазах, пока она ехала в Окснард.
Она позвонила Батлеру. Секретарша сказала, что начальник на совещании, которое должно с минуты на минуту закончиться.
— Обратитесь к нему от моего имени прямо сейчас. Это очень важно.
Скоро раздался голос Батлера.
— Лили, подождите минутку.
В трубке телефона зазвучали незнакомые мужские голоса, видимо, шло селекторное совещание.
— Отлично, значит, завтра в десять.
Он обратился к ней. Он пытался утешить ее самими интонациями своего голоса, который звучал проникновенно.
— Это такой удар, Лили, это такой удар… Искренне сочувствую. Что с вашей дочерью? Как она себя чувствует?
— Она чувствует себя соответственно полученной травме. — Лили глубоко и хрипло вздохнула и продолжила: — Мне бы хотелось поговорить с вами лично, Пол. Я могу приехать через сорок пять минут, если вы согласны меня подождать.
— Можете не спешить. Я подожду.
Она пошла в душ, пустила самую горячую воду, ванная наполнилась клубами пара. Горячая вода ошпарила ее икры, и она подпрыгнула от ожога, ступив в ванну, и едва не потеряла равновесие. Вода тяжелыми струями обрушивалась на ее голову, стекая с кончика носа. Все ее тело ныло, она чувствовала себя так, словно ее хорошенько избили. Упершись руками в холодный кафель, она вдруг поняла, что плачет, просто текущая вода смывала с лица слезы.