Миллениум
Шрифт:
Отец Андрей рассыпался в благодарностях, но прежде, чем разговор закончился, Галыгин успел сказать, что у него к нему тоже есть вопрос профессионального характера.
— Богословский, риторический, философский? — попросил уточнить отец Андрей.
— Скорее, предметный, существенный. Кто такой Бафомет? — спросил Галыгин, что называется, в лоб.
— Бафомет?! — удивился отец Андрей, и в трубке послышались короткие гудки.
Галыгин недоуменно хмыкнул и через опцию KUHEN попытался проследить, о чем думает программа "ЭП-Мастер".
Программа, хоть и медленно, сочиняла очередной сюжет повествовательного произведения о путешествии
Прочитав отдельные заготовки, Галыгин забеспокоился. К предыдущим новеллам и эпизодам они имели весьма опосредствованное отношение. Из этого, по его мнению, следовало, что потеря AS/400, возможно, привела к рассогласованию алгоритмов описания ситуаций кризиса, кульминации и развязки. Жизнь и судьба главного героя повествовательного произведения кардинально изменились. Читатель может убедиться в этом сам.
Если время — сущее в себе,
То его нельзя искупить…
Несбывшееся и сбывшееся
Приводят всегда к настоящему
Т. Элиот
I
Проснувшись, Павлов сразу понял: что-то не так, как надо: и кровать не его, и постельное белье, пахнет не фиалками, а касторкой, и через полуоткрытое окно, задернутое плотными пыльными шторами, до него доносится не монотонный шум морского прибоя, а гул просыпающегося мегаполиса. Впрочем, шум прибоя ему, наверное, привиделся во сне.
Он перевернулся на левый бок, ощущая в висках и затылке тупую боль. Понаблюдав за исчезающей на полу, выложенном старинным дубовым паркетом, лунной дорожкой бледно-серебристого цвета, он приподнялся, осмотрелся и с удовлетворением отметил, что он не в гостях и не в медицинском вытрезвителе, а в съемной квартире.
— Так, так. Все понятно. Я, наверное, вчера перебрал и прибыл на ночлег на автопилоте. Меня заклинило, и я никак не могу выйти из сна в реальность, — подумал он и решил с подъемом не торопиться, еще немного полежать и вспомнить обстоятельства вчерашнего дня.
Вчерашний день начался, как обычно: с тяжелого похмелья и страстного желания напиться до самозабвения. На работу в Министерство геологии СССР он не ходил уже две недели именно из-за этого состояния (просто не мог работать), пил сутки напролет и никак не мог остановиться. Он поссорился с отцом и старшим братом, которые хотели отправить его на принудительное лечение в наркологический диспансер, и поселился у своего приятеля Леонида Чупеева в его уютной комнате в коммунальной квартире в доме на Лесной улице. Сам хозяин комнаты в это время находился в длительной служебной командировке на границе китайской Гоби с монгольским Алтаем.
Согласно сухому протоколу событий, отложившихся в его памяти, вчера было 14 мая 1990 года, понедельник. Проснувшись и опохмелившись фужером "Советского" полусладкого, он отправился на Белорусский вокзал, прикупил у знакомого бутлегера пол-литра самогона, сел в электричку и через полчаса уже был в Лобне — чудесном подмосковном городке рядом с Шереметьево. В Лобне в частном доме на улице Геологов проживала Катерина — его новая пассия, которой он обещал построить на огороде теплицу.
Катерине было уже за сорок, но выглядела она под тридцать,
По просьбе Елены Владимировны Павлов с помощью молотка и отвертки устранил небольшой огрех, допущенный сборщиком мебели, и после этого она предложила отметить покупку. Они попробовали настойку на клюкве, настойку на малине, настойку на смородине и настойку на плодах рябины. О том, что было потом, Павлов помнил очень смутно. Катерина отправилась домой, вспомнив о своих материнских обязанностях, обещав скоро прийти, но почему-то не возвращалась. Он остался наедине с Еленой Владимировной — пышнотелой 25-летней блондинкой, которая с грязным огоньком в бесстыжих серых глазах предложила ему с ней переспать.
Сказав хозяйке, что ему надо освежиться, он через заднюю калитку двора вышел на огород, миновал его, затем перелез через изгородь и решительно направился туда, где, по его расчетам, должен находиться железнодорожный вокзал. Он немного отклонился от цели, и вышел на железнодорожное полотно, примерно, в полукилометре от вокзала. Его ослепил яркий свет двух головных прожекторов несущегося навстречу поезда, оглушила сирена и скрежет тормозов, а дальше в памяти наступил полный провал. То, что он все-таки под поезд не попал, а благополучно доехал до Москвы, свидетельствовал сам факт успешного утреннего пробуждения.
В коридоре и в соседней комнате заработало радио. Прозвенев с полминуты, кремлевские куранты перешли на единичный бой большого колокола с точным секундным интервалом. После шестого удара заиграл гимн Советского Союза со словами "Союз нерушимый республик свободных…". Повисла тягостная тишина, которую прервал притворно-возвышенный голос диктора: "Доброе утро, дорогие товарищи! Московское время шесть часов и четыре минуты. Сегодня четырнадцатое мая 1990 года, понедельник. Передаем последние известия".
Когда Павлов был еще маленький, то, слыша фразу: "Передаем последние известия", — ужасался от мысли, что если по радио говорят "последние", то все… Будет война, или просто всех убьют, или атомный взрыв и новостей больше не будет. И так на протяжении долгого времени ему было ужасно страшно, и просто страшно, пока не выработалась привычка верить не всему, что говорят взрослые.
Неожиданно смысл слов диктора дошел до него: "Четырнадцатое мая, понедельник!" Это означало, что все события вчерашнего дня, которые он собрал в своей памяти, — не более, чем сон. Он, естественно, разволновался, порывисто вскочил с постели и быстро оделся в темно-бардовый махровый халат, валявшийся в ногах. Взвившаяся пола халата зацепилась за спинку венского стула, приставленного к дивану. Стул грохнулся, и вместе с ним на пол упало то, что на нем стояло: похмельная бутылка "Советского" полусладкого и хрустальный фужер. Фужер разбился, издав печальный звон, а тяжелая бутылка из толстого стекла покатилась под диван.