Мираж
Шрифт:
Рейнгард засмеялся, но ответил с некоторым раздражением:
— Как раз было бы кстати накануне отъезда! Записка Зоннеку, я ответил за него.
— Пароход идет! — сказал Эльрих, наводя бинокль на показавшееся судно.
— Наконец-то! — отозвался Рейнгард. — А вот и Зоннек.
Он быстро пошел к террасе навстречу Зоннеку, который только что вернулся от Осмара. Обменявшись несколькими словами, они вместе пошли на берег ждать плавно приближавшийся пароход.
15
Настал
На высоком берегу Нила он невольно остановился, привлеченный открывшимся перед ним видом. Было светло как днем, и в могучих кронах пальм был отчетливо виден каждый лист.
Это было то место, с которого Рейнгард в знойный полуденный час наблюдал таинственное воздушное видение. Теперь обширный ландшафт тонул в бледном сиянии ночного светила, в котором расплывались и таяли все краски и очертания, а над пустыней стоял как бы сотканный из лучей месяца серебристый туман, заполнявший всю даль голубоватыми мерцающими волнами.
Глаза Рейнгарда не отрывались от этого тумана. Завтра! Завтра наконец подымется эта завеса, перед ним откроется даль со всеми чудесами и страхами сказочного мира из «Тысячи и одной ночи». Но почему-то в эту минуту в душе молодого человека проснулось воспоминание о далеком севере, о погребенной под снегом родине, где над горами и долинами неслись теперь звуки колоколов, а с этим воспоминанием было неразрывно и воспоминание о блестящих синих детских глазах, смотревших с восторгом и изумлением на игру волшебных образов пустыни. Рейнгард видел эти глаза перед собой так ясно, точно ребенок стоял тут, с ним рядом.
Он вздрогнул и опомнился. Как глупо предаваться здесь мечтам, когда его ждут! Он быстро пошел дальше.
В развалинах храма царило глубокое уединение; шаги на мягком песке были едва слышны. Рейнгард вошел в обширный передний двор, озаренный луной, и оглянулся вокруг. Никого не было видно; он был один. Эрвальд медленно перешел на другую сторону и остановился в тени колонны, откуда мог видеть вход. Минута проходила за минутой, прошло четверть часа; молодой человек нетерпеливо постукивал ногой о землю, но в его нетерпении не было ничего похожего на томительное, полное надежды ожидание влюбленного. Мрачность его лица не рассеялась; не похоже было, чтобы он пришел на зов с радостью.
Наконец между колоннами у входа показалась женская фигура, закутанная в восточный бурнус из белого кашемира с капюшоном, низко надвинутым на лоб. Рейнгард поспешно пошел ей навстречу, и через минуту трепещущая девушка прижалась к нему, как бы ища у него защиты.
— Как вы могли решиться на это, Зинаида? — тихо сказал он.
Девушка, очевидно,
— Нам не оставили выбора, — сказала она, еще задыхаясь от быстрой ходьбы. — Я умоляла Зоннека дать нам возможность увидеться — он отказался, не хотел даже передать вам письмо, а я знала, что вы ждете…
— Нет, — мрачно перебил ее Рейнгард, — я ничего больше не ждал после того, что было вчера.
— Не ждали? Значит, вы уехали бы, не простившись, не повидавшись со мной? Не может быть, Рейнгард!
— Пеняйте на тех, кто сделал невозможным для меня прощание с вами, — жестко сказал Эрвальд: — Неужели вы думали, что я приду в дом, из которого меня выгнали?
— Нет, я этого не думала, — горячо заговорила Зинаида, — но надеялась получить от вас весть через Зоннека. Он ничего не принес мне, ни одного слова. Я напрасно ждала до полудня; тогда я схватилась за последнее средство и послала к вам Фатьму с письмом. Я знала, что вы придете на мой зов.
— На ваш зов — да. Но вам не следовало назначать это место и это время: нас могут застать здесь. Приезжие часто посещают развалины в лунные ночи. Что, если вас увидят?
— Я не думала об этом, когда шла сюда, — сказала Зинаида с упреком, который не в силах была скрыть, но Рейнгард серьезно возразил:
— В таком случае я обязан об этом подумать за вас. Здесь нельзя оставаться; здесь светло как днем, и всякий, кто зайдет, сейчас же увидит вас. Пойдемте, Зинаида!
Он повел девушку к колоннаде, в глубокую тень. Зинаида пошла за ним, но на нее точно пахнуло ледяным холодом. Она в смертельной тоске ждала минуты, когда можно будет уйти из дома незамеченной, она бежала сюда, точно за нею гнались, думая, что Рейнгард бросится ей навстречу, бурно прижмет к своей груди, осыплет ее выражениями благодарности за такое доказательство ее любви, а он… Правда, он обвил ее рукой, но только для того, чтобы оградить ее, он заботился о том, чтобы укрыть ее от чужого взора, у него не было для нее ни одного нежного слова.
Зинаиде показалась почти оскорблением эта забота о ее репутации, эта осторожность со стороны человека, вообще не знавшего осторожности. Как он мог в эту минуту думать о чем-нибудь, кроме того, что он видит ее! Ей не было дела до мира, зачем же он думал о нем? И он все еще держался холодного «вы» и этим принуждал и ее к тому же. Ведь вчера, в ту блаженную минуту, когда ее голова лежала у него на груди, она услышала от него первое «ты»!..
Ни он, ни она не говорили. Во втором дворе храма Рейнгард остановился; здесь они были достаточно далеко от входа и могли не бояться, что их увидят. Кругом поднимался лес колонн; между ними высились исполинские каменные изваяния древних богов и статуи фараонов; белый свет заливал все вокруг. В храме стояла глубокая тишина; ухо не могло уловить ни одного звука, и тем не менее чудилось какое-то таинственное движение вокруг, и каменные изваяния казались живыми; они точно шевелились в этом белом свете.