Модницы

Мессина Линн

К обсуждению фотосъемок так и не вернулись. Лидия не представляет, как обстоят дела с большинством ноябрьских макетов, и теперь ей предстоит выяснять это более сложным способом — с макетом и графиками идти к каждому редактору разбираться. Но всем на это наплевать. Лидия неплохой ответственный редактор и дело свое знает, но она никогда никому не оказывает поддержки. Она не из тех руководителей, которые идут к боссу и стоят грудью за своих. Лидия послушная прилипала, в разговорах с начальством словом «нет» она практически не пользуется. Ты можешь три дня подряд работать до двух ночи, потому что в шесть часов вечера Джейн заявляет, что номер просто ужасен, однако потом не стоит ждать, что это оценят. Не рассчитывать на прибавку или хотя бы отгулы. Даже записки с благодарностью от Лидии

не дождешься. И уж наверняка она не станет напоминать главному редактору, что шесть часов не самое удачное время рвать макеты. Просто не надо ждать от нее ничего хорошего.

Начало заговора

Эллисон из соседней со мной клетушки — это набор бесконечных историй, которые доносятся через разделяющую нас тонкую перегородку. Ее телефонные рассказы отрывочны, так что иногда она кажется не человеком, а сквозным персонажем, ну как Разрисованный Человек в книге Рея Брэдбери, который нужен только для того, чтобы связать цепочку историй в единое целое.

Мы с Эллисон регулярно видимся на совещаниях и у дамской комнаты, но обмениваемся только вежливыми кивками и ничего не значащими улыбками. Я столько знаю о ее жизни — о мужчинах, которые не звонят на следующее утро, об ужасных женщинах, с которыми встречается ее отец, о неудачных отпусках, о грибковой инфекции, с которой врачи никак не могут разобраться, — что с трудом могу смотреть ей в глаза. Мне не следовало бы всего этого знать. Я бы такое держала при себе, а не говорила об этом на работе. Уж если я захотела бы что-то обсудить, то вышла бы из кабинета и нашла телефон-автомат на улице. Я всегда до боли остро осознаю, что хрупкая стена между нами не толще полиэтиленовой пленки — если на нее посветить под нужным углом, она полностью исчезает.

Поэтому я балдею от удивления, когда светловолосая головка Эллисон возникает над загородкой и говорит:

— Виг, есть дело.

Наверное, здесь где-то имеется еще одна Виг. Оглядываюсь, ожидая увидеть эту другую Виг у себя за спиной, но в моей клетушке, кроме меня, никого нет. Я перестаю печатать.

— Можешь уделить мне несколько минут? — спрашивает она, слегка наклонив голову. — Это ненадолго.

Мне ли не знать, что это неправда. Ненадолго Эллисон не умеет. Коротких деловых пятиминуток, с помощью которых старшие редакторы поддерживают дела, в ее вселенной не существует. Ее постоянно в разговоре заносит в сторону, и часто она оказывается за миллион миль от того, что хотела сказать. К тому же вместо того чтобы прямо вернуться к делу, она медленно возвращается назад по своим же следам. Я не знаю, как это терпят те, с кем она разговаривает, но мне часто приходится встать и пройтись до автомата с водой, просто чтобы стряхнуть это с себя.

До шести надо переделать еще кучу работы, но я слишком любопытна, чтобы отказать ей. Интерес Эллисон ко мне — это что-то неслыханное. Едва ли такое повторится.

— Ладно, — говорю я, вставая, и вопросительно смотрю на нее.

— Не здесь. — Она кивает на коридор.

Эллисон и осторожность — это что-то новое, и на мгновение я пугаюсь — вдруг она меня сейчас уволит. Что за нелепость лезет в голову! Эллисон такой же редактор, как и я; у нее не те полномочия, чтобы кого-то увольнять. У нее вообще нет полномочий.

Раз такое дело, иду за Эллисон по коридору между выгороженными кабинками. Эти клетушки в «Моднице» — темные и мрачные, дневной свет можно увидеть только в личных кабинетах, тех, что за закрытыми дверьми. Мы проходим через приемную в рекламный отдел, где я никогда раньше не была. Тут уютно. Все сверкает чистотой, вместо обычных ламп дневного света какое-то мягкое освещение. Несколько поворотов, и перед нами дверь с табличкой «Дамская комната». Эллисон набирает на двери шифр и открывает ее. Мы оказываемся в душевой для VIP-персон, с тремя безупречными кабинками и небольшим помещением для отдыха, где имеется ковер на полу и черная кожаная кушетка. Там сидят Кейт Андерсон из отдела аксессуаров и Сара Коэн из фотоотдела. Кушетка, ковер и эта компания сбивают меня с толку. Я не так уж далеко отдалилась от своей территории, но ощущение такое, будто провалилась

в кроличью нору, подобно Алисе.

— Привет, — говорю я озадаченно. Чувствую себя немного неловко, будто я села не за тот стол в школьной столовой. Но школа далеко позади, пора забыть свою неуверенность. Гляжу на Эллисон, ожидая объяснений. Та, в свою очередь, кивает Саре и Кейт, обе вскакивают.

— Спасибо, что пришла, — говорит Сара, кладет руки мне на плечи и силой усаживает на кушетку. Я неохотно подчиняюсь.

— Зачем звали?

— Ты же краеугольный камень, — говорит Кейт.

— Я? Камень?

— Да, краеугольный камень, — подтверждает Эллисон.

— Какой еще краеугольный камень? — Никак не возьму в толк, о чем они.

— Это камень, на котором все держится, — объясняет Сара.

Я с любопытством смотрю на всех троих.

— И что же на мне держится?

— Наш план, — говорит Эллисон.

— Ваш план?

— Наш план, — повторяет Эллисон довольным тоном.

— Какой план? — Можно подумать, что у нее уйма разных планов, всех не упомнишь.

— Наш хитроумный план сместить Джейн Макнил!

Джейн Макнил

Джейн Макнил из тех, про кого говорят: это, знаешь ли, такой тип — жесткая, но на самом деле хорошая. Может, манеры резковаты, но дело свое знает. И продает журналы. Ты многому у нее научишься, детка.

Не верьте ни одному слову. Ничего хорошего в ней нет. Характер у нее тот еще, терпения, как виски на дне стакана — один глоток, и его нет. Доброта — болезнь слабаков, и, если ты возьмешь неделю отгулов после смерти матери, она скорчит при всех такую мину, будто твои личные прихоти доставляют ей большое неудобство. Джейн обожает прилюдно унижать людей, и, если тебя не застанет врасплох неожиданный вопрос, скажем, про подолы в пятидесятых, она будет копаться в запаснике, пока не найдет такое, чего ты не знаешь, — например, как была одета Марта Вашингтон на инаугурации Джорджа. Совещания с ее участием — это нечто. Ощущение всегда такое, будто выступаешь перед Верховным судом по делу, о котором ничего не знаешь — ну-ка, быстро назови три причины забастовки червей-шелкопрядов в Верхней Вольте (это вопрос с подковыркой; черви-шелкопряды не входят в профсоюз). Джейн — это фабрика кошмарных снов, а ты хорошо смазанный винтик, который помогает ей работать без перебоев.

К счастью, Джейн почти всегда в разъездах, в Нью-Йорке Джейн бывает редко, но уж если она в редакции, эффект нарастает в геометрической прогрессии, его можно измерять в баллах как землетрясение. Когда она бывает два дня подряд, разрушения в сотню тысяч раз сильнее, чем если бы заскочила на день. Небольшие деревни рушатся, а твоя самооценка, и так уже трещавшая по швам из-за ненадежной конструкции, исчезает в клубах пыли.

Ты терпишь ее нападки два года, пока наконец не получаешь повышение, которое она держала у тебя под носом как морковку больше полутора лет. («Потерпи еще немного, Виг… Должность ассистента редактора в „Моднице“ многого стоит».) И вот когда ты уже готова разбить компьютер топором и повернуться спиной к обломкам, Джейн вызывает тебя к себе в кабинет и сообщает хорошие новости. Ты все еще в журнале и все еще под обстрелом, но ты больше не на передовой. На твоем месте другая старательная новенькая, и теперь ее задача держать удар. Новой жертве платят за то, чтобы она тебя прикрывала. Ты так рада и так стыдишься своей радости, что отводишь взгляд в сторону каждый раз, когда проходишь мимо стола новенькой.

Каждый год по настоянию Джейн мы печатаем статью о классическом стиле Джеки Кеннеди или изящной элегантности Грейс Келли, будто мы первые до этого додумались. Все уже сто раз видели все эти картинки, только текст под ними был лучше написан.

Секрет успеха Джейн в том, что она приходит в растущие журналы, которые и так на подъеме, а потом приписывает себе их неизбежное увеличение продаж. Она уже так делала в «Лице» и «Путешественнике» и снова так сделает, когда на горизонте появится что-то новое и многообещающее. У нее гениальные способности к саморекламе и холодный шик, который нравится издателям женских журналов.