Молчание
Шрифт:
С головой провалившись в атмосферу эйфории от резкого взлета, Илона не сразу поняла, что беременна. Рассматривая в зеркале округлившийся живот, она вдруг отчетливо осознала, кто помог ей сделать роль Корониды такой особенной – маленький человек, который жил в ней, диктуя свои правила. Но останавливаться Илона не собиралась. С первым глотком популярности ее чувства и мысли обострились до предела. Она горлом чувствовала – главная роль впереди.
Как и обещал критик Невазов, предложения посыпались одно за другим, но к удивлению Ивана, Илона не торопилась их принимать, объясняя тем,
Дочь Лиза родилась в положенный срок, а спустя два месяца Илона Вольская уже летела в Лондон, навстречу мечте.
Отправив подписанные документы на указанный адрес, Иван быстро – спасибо другу Фомину – перевелся в Москву. Выйдя на пенсию и, сдав квартиру в Москве, родители перебрались в небольшой подмосковный дом, встретивший Ивана гнетущим молчанием. Екатерина Александровна и Константин Сергеевич не понимали как себя вести с сыном, упорно отводящим взгляд от дочери – маленькой копии жены.
В первый вечер во время ужина отец достал армянский коньяк и завел тяжелый разговор, от которого всем и сразу стало невыносимо тошно. Иван слушал и не слышал слова, призванные, но не имеющие реальной силы помочь.
В полночь тихо, чтобы не слышали родители, он взял едва початую бутылку коньяка и вышел из дома. Иван долго шел по дороге в сторону леса, пока не оказался в его влажной, душной темноте. Он брел по мокрой траве, натыкаясь на деревья и колючие лапы кустарников, шел и выл, глухо, протяжно, отвлекаясь лишь на глотки обжигающей жидкости.
А пить Разумов не умел. Пиво, вино переносил нормально, но крепкие напитки валили его с ног. Илона смеялась: «Под оболочкой рыцаря в тебе живет женщина. У тебя ресницы, о которых мечтает каждая, ты пьешь женские напитки и любишь, как большинство женщин – преданно и безрассудно». Илона знала, что сама в вопросах любви принадлежит к меньшинству. Иван не мог понять, как ему жить дальше. Просто не имел подходящего опыта. Не знал, как собирать шкуру заново, как клеить рваные клочья, чтобы сложить себя другого, нового. Без Илоны.
В ту ночь он шел по лесу, отчаянно ругая себя за любовь, так молниеносно разрушившую его, крепкого, неглупого опера, который умел считывать не только поведение, но даже мимолетные взгляды людей. Других. С Илоной все было иначе – только через любовь и доверие, через безграничную веру в то, что это главное, настоящее и навсегда.
«А ведь без этой слепой уверенности заметить изменения было бы не сложно», – подумал Иван.
То новое, что сначала тихо постучало, а следом с шумом ворвалось в их жизнь после первого успеха Илоны, как длинные пальцы железного циркуля незамедлительно принялось раздвигать пространство между ними, ежедневно транслируя: вы – разные. Иван, конечно, заметил, как ослепительно ярко засиял мир вокруг жены, но отказывался верить в то, что это может все разрушить. Даже
Продолжая жадно глотать отцовский Арарат, он бродил по темному лесу, не понимая, куда идет и зачем. Чем больше он пил, тем тоньше становилась грань между реальностью и забвением. В какой-то момент Ивану показалось, что небо посветлело. Он остановился и, едва удержав равновесие, взглянул наверх. Свет лился сквозь кроны деревьев, казалось, прямо в душу, от чего там становилось невероятно легко, невесомо, спокойно.
Свет лился и лился, а Иван все стоял лицом к небу, медленно раскачиваясь, раскинув руки в стороны и закрыв глаза, подставляя всего себя спасительным ощущениям покоя. А затем наступил провал.
Очнулся Иван на рассвете, на краю обрыва, возле малинника с остатками припозднившихся ягод, висящих на тонких, колючих ветках. Он лежал на земле, меж резных лап папоротника и, глядя в ясное небо, пытался понять, в каком из миров он находится и что было накануне. Понять не получалось. Последнее, что он помнил – странный свет, льющийся с неба среди глухой ночной темноты.
Спустившись к реке, он умылся прохладной речной водой и пошел в сторону дома, от которого оказался в нескольких километрах. Мать встретила Ивана взглядом, полным боли. Покачивая кроватку со спящей малышкой, она смотрела на сына и, казалось, старела с каждой секундой.
«Мы не молоды, – строго произнес отец. – На кого ты хочешь оставить дитя? Давай уж тогда сразу в детдом, чтоб не познала родительского тепла. Будет меньше мучиться».
«Мучиться» резануло, но, ни укоряющий взгляд матери, ни слова отца были уже не нужны. Этой странной ночью в лесу Иван вернул себя. Он понимал, что быстро и до конца залатать рану не получится. Она еще будет кровить и ныть, безжалостно отбрасывая его в прошлое. Но сейчас, глядя в зеленые глаза дочери, он мысленно поклялся, что не оставит ее никогда и будет любить за двоих.
На следующий день майор Иван Константинович Разумов вошел в здание Главного управления по расследованию особо важных преступлений и направился к окну дежурного. На нижней вкладке таблички было от руки написано «Сержант Димонов В.В.».
– Мне должны были оставить пропуск, – сказал Иван.
– Фамилия, – равнодушно произнес сержант со смешным ежиком белобрысых волос над веснушчатым лбом.
– Иван Константинович Разумов.
– Нет такого, – бегло взглянув на документы в металлическом контейнере, произнес сержант.
– А если внимательнее? – спокойно предложил Иван.
Сержант насупился, но еще раз прошелся веснушчатыми пальцами по корешкам пропусков.
– Сказал же, нет, – не сдавался он.
Иван достал мобильный и включил громкую связь.
– Привет, дружище, – ответил знакомый сержанту голос, и плечи его мгновенно напряглись.
За полгода службы в Управлении Сержант Димонов уже не раз испытал на себе нрав полковника Фомина, не терпящего тупости.
– Привет. Ты оставлял мне пропуск? – спросил Иван.