Мона
Шрифт:
— Не люблю разговаривать с человеком, который не смотрит мне в глаза.
Эрик взглянул на него.
— Что я собираюсь с тобой сделать? Прежде всего я оставлю тебе эту ночь. Не люблю торопиться. Завтра рано утром мы поговорим. Не буду хитрить — тебе будет нелегко. Понимаешь, мне важно получить всю информацию. И я должен быть уверен, что ты говоришь правду. В моем мире есть только один способ гарантировать это.
Эрик не выдержал огненного взгляда Ахмада. Он снова опустил глаза на свои бледные руки. На свету он заметил, что на них много ссадин, а два сустава на левой руке покрыты запекшейся кровью. Ахмад шевельнулся, и что-то щелкнуло.
— Вытяни руку. Нет, не эту с музыкальной штуковиной. Другую. Пустую.
Сердце бешено билось в груди, когда Эрик после секундного сомнения медленно протянул дрожащую руку.
— Открой ладонь. Не шевелись.
Что-то пролетело по воздуху и тяжело упало на ладонь. Эрик посмотрел на маленький предмет. Матовая серая верхушка на блестящей меди. Пуля.
— Я тоже умею дарить подарки. Теперь она, наверное, выглядит угрожающе, но спустя несколько часов нашего разговора она станет самой ценной для тебя вещью. Этот кусочек свинца будет для тебя ценнее чистого золота. Когда она наконец придет, ты примешь ее с распростертыми объятиями.
Ахмад выпрямился.
— У тебя впереди долгая ночь. Позаботься о том, чтобы помириться со своим Богом.
Ахмад ушел, больше ничего не сказав. Перед тем как уйти, он выключил свет. Дверь захлопнулась, и щеколду задвинули обратно. В кромешной темноте был особый символизм. В одной руке лежал плеер. В другой — пуля. Бесконечная музыка и бесконечная тишина.
Ахмад Вайзи быстрым шагом шел по тоннелю. Он взглянул на часы — половина четвертого утра. Он знал, что Самир Мустаф, когда работал, часто выходил подышать воздухом в перерывах. Ахмад повернул к ступеням и быстро поднялся по согнутой стальной арматуре. Люк был открыт, и Ахмад вышел в темноту. Дул ветер, сильный ветер, несший острые песчинки. Ахмад поморщился и повернулся к ветру спиной. Тут он заметил одинокий силуэт, видневшийся на фоне костра. Самир стоял неподвижно, наклонив голову. Очевидно, руины защищали его от ветра. Слабый свет не позволял разглядеть, что он делал.
Может быть, плакал. Ахмад, задрав плечи, пошел к светящемуся огоньку. На Самире были одни тряпичные брюки, верхняя часть тела отсвечивала белым, ребра проглядывали через кожу. Они долго стояли, не двигаясь, бок о бок. Угли костра все еще слабо грели, их жар приятно ласкал ноги. Самир нарушил тишину:
— Что с ним будут делать?
— Будут допрашивать.
Самир потрогал обгоревшее полено носком сандалии.
— Что ты надеешься узнать?
— Как он взломал нашу компьютерную базу, с кем разговаривал.
— А потом?
— Потом? Выстрел в правое ухо. А может, в левое. Зависит от угла. Что ты делаешь здесь, на улице?
— Думаю о дочери.
В руке Самир сжимал маленький снимок, который взял у Эрика.
— Я пытаюсь вспомнить ее голос. Запах. Все так быстро исчезает. Цвета, детали. Все блекнет.
Ногой он подтолкнул полено в огонь.
— И еще я думаю о том, что я сделал, что мы сделали. Меняет ли это что-нибудь? Граната, взорвавшаяся у нас на кухне, никогда не исчезнет. Моя семья никогда не вернется. Я обещал отомстить, и я свое обещание исполнил. Но ради чего? Месть не заполнила пустоту в моем сердце.
Ахмад покачал головой.
— Ты неправ, друг мой. Пророк дает тебе право на возмездие. Его нельзя неверно истолковать. Право на месть уходит корнями далеко в прошлое. Вавилонские законы основывались на принципе
— Священный Коран говорит, что прощение — это более великое деяние.
Ахмад язвительно рассмеялся.
— Ты утверждаешь, что прощаешь тех, кто забрал от тебя твою дочь? Твою жену?
Ахмад положил руку ему на плечо.
— Посмотри на меня, Самир.
Самир повернулся, прикосновение и тон голоса невольно заставили его напрячься. Лицо Ахмада было всего в нескольких сантиметрах от его лица.
— Я верю в месть. Возмездие являлось решающей движущей силой многих сражений. Ты сам выбрал имя Сала ад-Дина в Интернете. Его месть была бескомпромиссной. Твоя тоже должна быть такой.
Когда Самир не ответил, он продолжал:
— Поэтому мы и смогли тебя рекрутировать.
Вдруг между ними прошел холодок, или, может быть, его ощутил только Самир. Не страх. Во всяком случае, физического насилия он не боялся. Им овладело что-то гораздо худшее. Что-то, что он всегда чувствовал, но боялся выпустить наружу. Он смотрел на Ахмада так, как будто перед ним стоял сам дьявол. Глаза Самира умоляли собеседника не продолжать. Просили не говорить то, что он собирался сказать. Неотвратимое. Ахмад повысил голос и крепче сжал его плечо:
— Только благодаря ненависти ты смог увидеть борьбу нашими глазами. По-настоящему разделить чувства слабых. Отверженных. Только месть могла заставить тебя присоединиться к борьбе.
Самир хотел вырвать язык из его рта, сделать все что угодно, чтобы Ахмад замолчал. Но вместо этого его онемевшие губы разжались и потребовали от Вайзи финального проклятия:
— Что ты имеешь в виду?
Ахмад улыбнулся, продолжая держать руку у Самира на плече.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ты играл решающую роль в нашем плане, мы были вынуждены взять тебя. Другого пути не было.
Ноги Самира подкосились, и он упал на песок. Отчаяние, охватившее его, было такой силы, что он не мог стоять. Он не плакал. Он просто безотрывно смотрел в чернеющее пространство, широко раскрыв глаза и не глядя на Ахмада. Ахмад понизил голос:
— Они были маленькой жертвой ради большого дела. Рай принял их с распростертыми объятиями. Те, кто умирает мученической смертью во имя Аллаха, не мертвы. Наоборот, они живы и заново родились.
Самир, съежившись, сидел у края костра. Он пытался привести мысли в порядок, но все они лишь разлетались и исчезали. Он достал помятую фотографию Моны и пристально посмотрел в ее карие глаза.
Ахмад ожидал агрессии. Отчаяние Самира разочаровало его. Он с нетерпением ждал возможности рассказать о Кане. Когда он наконец раскрыл Мустафу правду, его встретила лишь удручающая слабость. Немужественная апатия. Ахмад надавил сильнее, в последний раз попытавшись вызвать реакцию:
— Мы притворились, что это был маленький тигренок. Мона, без сомнения, любила тигров.
Самир молчал. Он просто продолжал сидеть, уставившись на свою несчастную фотографию. Ахмад достал пистолет, который носил за поясом штанов. Звук затвора не возымел эффекта. Чертов ливанец даже не поднял голову. Ахмад приставил дуло прямо за ухо Самира и нажал на спусковой крючок. Все равны перед смертью. Минуту назад один из самых выдающихся программистов мира, сейчас — груда одежды на песке. Ахмад покачал головой и устремил взгляд в темноту. Ветер был по-прежнему силен. Ахмад прислушался к интуиции. Что-то назревало. Что-то должно было случиться. Он повернулся к тоннелю.