Монгол
Шрифт:
Он помолчал, а потом добавил совсем тихо:
— Я не ощущаю вражды к Джамухе и буду действовать только потому, что так необходимо.
Кюрелен молча долго смотрел на племянника, а затем грустно промолвил:
— Ты сильно страдаешь и жаждешь лично ему отомстить, потому что тебе кажется, что он тебя обидел и твоя любовь к Джамухе оказалась насмешкой. Дорогой племянник, будь милосерден к несчастному Джамухе! Привези его сюда и оставь под стражей за лишнюю болтовню. Если ты прикажешь его убить, ты будешь страдать всю оставшуюся жизнь! И ты не будешь
Глаза Темуджина блестели, как твердый полированный сине-серый камень, и он с жалостью улыбнулся дяде:
— Я уже сказал — я не могу его помиловать. Моя жалость может породить других предателей!
Оэлун бурно дышала, слушая их разговор, потом ее терпение лопнуло, и она громко воскликнула:
— Убийство доставляет тебе удовольствие! Ты убил своего брата Бектора, а теперь спешишь расправиться с Джамухой! Ты не человек, а дикий хищный зверь!
Темуджин сделал вид, что не слышит мать, и тихо обратился к дяде:
— Ты понимаешь? Я должен это сделать!
Кюрелен в отчаянии медлил с ответом, а потом спросил:
— А что будет с народом Джамухи?
Темуджин, не моргнув глазом, ответил:
— Я уже отдал Субодаю приказ, чтобы там не осталось в живых ни единого мужчины — молодого или старого. Любой ребенок ростом выше колеса кибитки не останется в живых. То же самое касается старух. Молодые женщины и малые дети приедут сюда вместе с Джамухой.
Кюрелен не верил собственным ушам, и у него закружилась голова. Он прошептал:
— Но ты так обычно не делаешь. Обычно ты принимаешь побежденных в свой клан…
Темуджин покачал головой.
— Только не этих. Они все предатели, они — слабый народ. Я не позволю им жить среди нас. Они станут распространять заразу и мешать нашему продвижению вперед.
Кюрелену показалось, что его обволакивает темное облако, и сквозь черную завесу до него доносились дикие крики Оэлун. Она вопила и ругала сына, Кюрелен собрался с силами и попытался взять себя в руки.
— Ты не можешь так поступить, — шептал старик.
Темуджин пожал плечами и снова взял в руки меч и осторожно провел пальцем по сверкающему острому краю, а потом взглянул ослабевшему дяде прямо в глаза.
— Уходите. Мне нужно о многом подумать. Я устал, а мне еще нужно подумать о том, как поступить в дальнейшем.
Кюрелен понял, что им с Оэлун ничего не удалось добиться, и заговорил тихо и серьезно:
— Во всем этом виноват только я. С самого детства я внушал тебе презрение к нежности и смеялся над честью, которая может помешать действиям людей. Я говорил, что все можно извинить, если действительно возникает чрезвычайная ситуация, и что размышляющие слишком долго люди слабаки, а суровость отличает сильного человека. Я был глупцом!
У меня никогда не было нужных сил для действий, поэтому я восхищался сильными и властными людьми. У меня искалеченные руки, и я презирал слабость и превозносил жестокость. Слабый и больной человек, несчастный евнух всегда станет прославлять жестокость и силу. Именно такие люди
Темуджин слушал тихий убаюкивающий голос и кривил губы, будто его все забавляло.
У Кюрелена сразу осунулось лицо и провалились глаза, но он, казалось, горел в лихорадке.
— Я пытался отомстить миру, который лишил меня мужественности и силы. Я этого добился, и из-за этого погибнет Джамуха Сечен! — Кюрелена ломали приступы сильнейшей дрожи. Он упал ниц перед Темуджином и больными руками обхватил его колени. — Темуджин! Я никогда тебя ни о чем не просил. Я умоляю тебя, отдай жизнь Джамухи в мои руки!
Темуджин взглянул сверху вниз на дядюшку Кюрелена. Его страшно забавляла эта сцена: перед ним корчилась в муках изуродованная слабая фигура его дяди, на него смотрело старое несчастное лицо с длинным хищным носом и крохотными глазками под поседевшими бровями. Племянник был поражен, когда увидел слезы на глазах Кюрелена. Оэлун не могла отвести взгляда от своего брата, ее сердце разрывалось, исходило болью и кровью.
На Темуджина это тоже подействовало.
Он тихо сказал:
— Кюрелен, попроси меня о чем-то ином, и я все тебе дам!
Однако старик лишь крепче ухватил Темуджина за ноги.
— Нет! — кричал он. — Мне нужен Джамуха! Я тебя не отпущу до тех пор, пока ты мне не дашь обещание!
Темуджин рывком поставил старика на ноги, и лицо у него потемнело от злобы.
— Глупец! — вскричал он и сильно потряс старика. — Убирайся! Я зря потратил время, выслушивая твои глупости! Убирайся, пока я не расправился с тобой!
Он отшвырнул от себя дядюшку, и калека покачнулся, вскинул руки и, чтобы не упасть, стал смешно загребать ими воздух, будто плыл посуху. Его лицо было напряженным. Оэлун пыталась помочь и поддержать брата, чтобы тот не ударился, но рывок был слишком сильным, ноги Кюрелена скользили по деревянному настилу, он перевернулся и неловко завалился на спину. Затылок его ударился о край резного деревянного сундука, голова резко откинулась ему на грудь. Тело Кюрелена казалось перекрученным, оно застыло, как ненужная, выброшенная старая одежда. Глаза его выкатились и грозно уставились на Темуджина.
Оэлун застыла в ужасе, а потом пронзительно закричала. Темуджин был тоже поражен. Оэлун бросилась на помост к брату и подняла его голову. Кровь текла меж пальцев. Она замолчала и смотрела в мертвые глаза единственного преданного ей человека. Потом опять раздались ее ужасные крики. Оэлун прижимала к себе голову брата, касалась искалеченных рук губами и страстно целовала. Она покрывала поцелуями его волосы, щеки и охладевшие губы. Длинные седые волосы Оэлун упали ей на лицо, и сын не мог видеть ужасного выражения ее лица. Она прикрывала волосами, как пеленой, погибшего, а сама, казалось, помешалась. Оэлун стонала и произносила странные печальные слова.