Монолог современника

Агеев Юрий

ЭДЕЛЬВЕЙС

Где туманы дремлют и поныне,

порожденьем недоступных мест

рос цветок прекрасный на вершине,

нежно называясь: эдельвейс.

С высотой небес устав бороться,

пролетал орёл к исходу дня

там, где эдельвейс тянулся к солнцу,

головы бесстрашно не клоня.

Так и жил бы он, ничьей

рукою

не встревожен, так же свеж и чист,

но однажды в этот край покоя

вторгся, страх презревший, альпинист.

Лез по скалам он, как по ступеням,

и вершин без счёта покорил,

чужд был сожаленьям и сомненьям,

и цветистых слов не говорил.

Тот, кому победы мало значат,

сделал на вершину первый шаг

и сорвал цветок, как приз удачи,

а потом впихнул его в рюкзак.

И — назад, свою развеяв скуку,

покоряя дальше белый свет.

но тому, кто поднимает руку

на красу Земли, спасенья нет.

Зашатался камень под рукою,

задрожал и канул свод небес.

Покоритель спит в краю покоя,

рядом с ним увядший эдельвейс.

Что ж, на свете всякое бывает, —

погибают люди там и тут...

Горы боль свою не забывают,

эдельвейсы снова прорастут.

1977

ПРИВАЛ У ВЕРШИНЫ

Наша палатка — спрятаться где бы! —

снежного склона синий цветок.

Вниз — редколесье, вверх — только небо,

запад в закате, в тучах восток.

Ночь на пороге. Греем консервы.

Булькает чайник талой воды.

Что-то такое трогает нервы, —

то-ли надежды, то-ли беды.

Чахлый костёрик — наше богатство.

В рации трески и болтовня.

Так посвящают в горное братство,

волю и веру только ценя.

Утром проснёмся: в инее белом

наша палатка — синий лоскут.

Выйти к вершине — это полдела,

надо вернуться к тем, кто нас ждут.

1978

УРАНОВЫЕ ЛЮДИ

Кому-то выпало — к стене,

кому — сидеть без срока,

и сходят тени в мир теней

без стона и упрёка.

Пусть говорят: "Дорогу в ад

придумали не судьи!",

но где-то в недрах путь торят

урановые люди.

Белеет кровь их день за днём,

а на леченье — вето,

зато спокойно мы уснём,

храня уран в ракетах.

Им жить — пять лет без дураков,

да и пяти не будет,

но тянут срок, как пять веков,

урановые люди.

За круглым карточным столом

сидят злодеи мира, —

им войны стали ремеслом,

а кровь — вином для пира.

Неведомы им страх и стыд,

раскаянье не будит,

когда вгрызаются в гранит

урановые люди.

Но не дай, Бог, задеть рукой

опасной красной кнопки!

Тогда не станет никакой

надежды у потомков.

И ангелами на часах,

где негодяев судят,

их встретят строго в небесах

урановые люди.

1977

ЗА ЧТО ГЕРАСИМ УТОПИЛ МУМУ

Герасим не мыслил себя без Муму,

он мог за неё хоть в партком, хоть в тюрьму,

но злая хозяйка сказала ему,

что эта собачка мешает в дому.

От горя Герасим тут сразу запил,

японский ошейник собачке купил,

купил ей колбаски, сметаны налил.

Вдруг — хвать за кувалду! И тут же убил.

Тут бедный писатель слезу уронил:

невинную душу, шутя, загубил!

Нет, видно Герасим Муму не ценил, —

он подло её, как собаку, убил!

Берётся Тургенев за новый сюжет,

в котором таких происшествиев нет.

Вот снова Герасим плетется в буфет,

Мумуню продав за пятнадцать монет.

И злой живодёр не зарезал Муму, —

такая собака нужна самому.

Тоскует Герасим, обидно ему,

что тихое счастье досталось — кому!

Гуляет Герасим в тоске, одинок,

Мумуню зовет на собачий свисток.

Из трудного детства тебя, мол, щенок,

поднял, вывел в люди и сильно помог.

И грустно Муму в темноте, взаперти,

собачее сердце забилось в груди,

Ей что-то сказало: мол,стоит идти,

что лучшее ждёт нас всегда впереди.

Побег удалсЯ! Из оков во всю прыть

примчалась собачка к Герасиму жить.

Тут снова хозяйка пустилась дурить:

«А где наша жучка? Хочу утопить!»

Герасим с трудом поборол в себе стон,

Муму снял на видеомагнитофон,