Монолог современника
Шрифт:
Мои уши открыты для песен,
а глаза видят тайны веков,
только жаль, что прикручены плечи
к мачте времени тросом богов.
1979
***
Тёмной ночью выйду в путь,
паруса наполнит ветер.
Может быть когда-нибудь
курс географы отметят.
Вспенит киль волну, и галс
сменится вослед штурвалу,
вскинет флаг дрожащий
меряясь с девятым валом.
Шар Луны в разрывах туч
не позволит с курса сбиться,
а с утра зелёный луч
опалит огнём ресницы.
1979
***
От долгих лет, от прошлых дней
осталась память нам, —
застывший парус на волне,
наперекор векам.
Когда-то предок наш поплыл
в свой первый трудный путь,
и горизонт его манил
раскрыть земную суть.
А после сотни кораблей
искали край Земли,
страдали, мучались на ней,
но так и не нашли.
На карте белых пятен нет,
и что ещё желать?
Но капитаны свой корвет
не захотят бросать.
И в наших жилах кровь течёт
тех самых моряков, —
не потому ли нас влечёт
стремленье бросить кров?
1979
ВСТРЕЧА С ВЫСОЦКИМ
Тапёр напился. В зале полушумно.
Нет музыки. Звон рюмок, вилок стук.
Официант, как Уллис хитроумный,
отсчитывает сдачу с потных рук.
Нет музыки, убогость общепита
сползает с плохо вытертых столов.
Гуляш кислит, бутылка недопита,
и в ней вино почти что не шипит.
Но кто это развязною походкой
идёт к роялю, точно к шлюхе, шаг
соразмеряя с градусами водки,
спасти желая душу и кабак?
Он, плюхнувшись, наотмашь, пятернёю
истому дня сметает с клавиш прочь.
Блатной аккорд, как приговор покою,
и никаким уловкам не помочь.
Он не был самоучкой — тот, кто вышел
под взгляды и сужденья выбить грусть.
И не кривились лица, песню слыша,
и так играть другой рискует пусть.
Фужер с шампанским на краю рояля,
скрипят педали, клавиши бьёт дрожь,
и хрипло рвётся песня. Жаль, едва ли,
я разберу, что ты, певец, поёшь.
1979
ПРАВОЗАЩИТНИК
Скрываем мысли от своих
до смертной дрожи.
Кошмары, вроде бы, у них,
а здесь всё то же.
Грань разделила этот век
одной медали.
На площадь вышел человек,
и тут же — взяли.
Его забрали налегке
в гражданском трое,
затем лупили в воронке
менты с гебнёю.
Остригли голову под ноль
ему в кутузке,
дав десять лет за нашу боль
и нашу трусость.
Хоть клевета жила всегда
и зло — не в новость,
но близко к сердцу, — вот беда! —
носил он совесть.
И Гиннес в книгу вносит весть
(в ней каждый винтик):
«Теперь и в Дагестане есть
правозащитник!»
1979
МАТЧ КАРПОВА С КОРЧНЫМ
На первенство по шахматам в Мерано,
иль в Багио, — неважно где, когда! —
поехал побеждать за все соцстраны
король - сторонник мира и труда.
Пусть от твоей игры весь Запад ахнет, —
внушал парторг. — Корону не отдашь!
Чтоб наш Корчной, став Власовым от шахмат,
не заикнулся больше про реванш.
В проходах и у сцены жмутся люди,
дыханье затаивши до поры.
Вот первые ходы. Уже в дебюте
Корчному стало плохо от игры.
Он подал знак лощёным ассистентам.
Сказал, что пешки краплены, — сменить!
Заметил, что здоровье претендента
советским флагом можно загубить.
Пока меняли доски и фигуры,
часы, а флаги прятали в шкафы,
от смеха умирали даже куры,
улыбки устроителей — кривы.
Доигрыванье отложить на завтра
враг предложил в предчувствии беды.
Всё тщетно — ход за ходом наша правда,
и рушатся их хитрые ходы.
Уже пустили в ход гипнотизёра, —
он выпучил глаза и сделал пасс,
но чемпион напрягся до упора
и съел слона за весь рабочий класс.
Победа! Таймс и Цайтунг сдохнут с злости,
теперь несите лавры и цветы.
Бегут по магазинам наши гости,
а ихние в фойе зубрят ходы.
1979