Моралите
Шрифт:
— Следует за ней? — Соломинка неуверенно засмеялся. — Но он же за ней не последовал. Его, беднягу, нашли на дороге.
Мартин несколько мгновений смотрел на него молча.
— Нет, — сказал он негромко, — он должен был пойти с ней, как ты не понимаешь? Когда они встретились на дороге, было еще светло. Она спустилась с выгона, увидев паренька или по какой-то другой причине. Дорога ведь не была пустынной. Только что по ней прошел бенедиктинец. Будь это удар по голове, другое дело… Но задушить мальчика на открытой дороге, пока было еще светло… Нет, она увела его в свой дом и совершила свое деяние там.
Соломинка покачал головой:
— Но так она рисковала,
— А потом? — сказал Стивен. — Она притащила его назад на дорогу под покровом ночи?
— Ну, там все было ей хорошо знакомо, — сказал Тобиас. — И все-таки ноша слишком тяжелая для женщины, да и спуск по склону опасен, а светить себе она побоялась бы.
— Ну, совершено это могло быть только так, — сказал Мартин. — Иначе быть просто не могло. Она его куда-то увела. А мы сделаем так, что к себе в дом.
Опять-таки только он один среди нас мог сказать такое. Наступило молчание, и мы все смотрели на него, а он сидел, наклонившись вперед, обхватив руками колени. Мы словно бы ждали чего-то еще, быть может, слов сожаления. Однако лицо, которое он повернул к нам, эти узкие удлиненные глаза, острые скулы, выступающие виски не выражали ничего, кроме уверенности в себе и равнодушия. Он не знал, куда женщина увела мальчика, но теперь они были персонажами Игры, а правдивость Игры была для него важнее правильности места.
— Принести его назад на дорогу было очень умно, — сказал он. — Будто убил случайный прохожий. Дорогой пользуется много людей, а где под подозрением многие, истинный виновник может легко ускользнуть.
Такова была принятая нами версия, и такой мы думали сделать нашу Игру. Мы упражнялись до глубокой ночи, повторяя движения и слова. А когда кончили, были совсем измучены, но я еще долго не мог уснуть. Солома кишела блохами, и я мерз, хотя надел колпак Шута, а поверх сутаны завернулся в платье Евы. У Мартина и Тобиаса были свои одеяла, а у Соломинки и Прыгуна — одно общее. Мы, прочие, обходились как могли тем, что лежало в повозке.
В безмолвии ночи мной вновь овладел неясный ужас. Я представлял себе женщину с ее ношей, демонов, ведущих ее во мраке. Эти ночи были беззвездными, окутанными чернотой снежных туч. Но она нашла дорогу, ее вели демоны. Те же демоны, которые теперь вели нас.
Глава девятая
Я проснулся с первым светом в лютом холоде. Огонь погас, и я услышал, как Ставен застонал в тяжком сне. Затем наступила тишина, я ощутил полноту безмолвия и понял, что все окутано толстой пеленой снега. Я вышел во двор помочиться, а пес увязался за мной, повизгивая и сопя, словно чего-то ожидал от того, что я поднялся и вышел за дверь. Возвращаясь в сарай, я услышал петушиный крик, а в отдалении собачий лай. Два служителя в кожаных фартуках вышли с метлой и совком разгрести свежевыпавший снег. В холодном воздухе воняло лошадьми, и я увидел белый склон холма за городскими крышами. Потом я вспоминал все это очень ясно и с тоской, какую мы иногда испытываем по той жизни, которую потеряли навеки, хотя, быть может, потеряли мы только все, что было в ней драгоценного.
Оно казалось мне воплощением тихого мира, это холодное утро в беззвучии снега, упавшего на город и его окрестности. Странно, что оно выглядело таким, ибо, казалось бы, мои собственные беды должны были взять верх над благостью вокруг, и грехи мои угнетали меня все больше. Я не кончил переписывать Пилато, я покинул пределы своей епархии без разрешения, я пел в харчевнях и проигрывал в кости мои священные
Я не снял колпак Шута и, как мог, закутался в одеяние Евы и сидел, прислонившись к стене, а свет разгорался все больше, и из верхних комнат начали доноситься голоса. Мне пришло в голову, что я мог бы встать, сбросить эти комедиантские лохмотья и уйти в мирность утра в одеянии священнослужителя, которое было на мне, когда я повстречался с ними. И мое положение было сейчас точно таким же: меня мучили холод и голод, и у меня не было ни пенни. Только теперь я запутался между сыграть что-то или прожить вживе. Мне тягостно сказать, но я ведь решил говорить только правду, что сутана священника мне тоже казалась личиной, такой же, как белый балахон, который Стивен носил как Бог-Отец, или власяница Антихриста. Или же я просто не мог отречься от моего греха. Но, как бы то ни было, мгновение это миновало.
Я увидел, как голова Соломинки приподнялась с узла, на котором покоилась, и недоуменно повернулась туда-сюда. Прыгун рядом с ним не шелохнулся. Маргарет лежала, как мертвая, под кучей красных сукон занавеса. Тут Мартин поднялся со своей постели, поежился, пробормотал что-то о холоде и пожелал мне доброго утра. И день вступил в свои права.
Утро было занято упражнениями, хотя в сарае недоставало места для того, чтобы выполнять движения во всей полноте. Тобиас и Маргарет вместе изготовили чучело Томаса Уэллса из подобранной с пола соломы, бечевок и разных тряпок и надели ему на голову белую маску, которую надевал Соломинка, когда изображал Модника. Никакого выражения на ней не было, ни доброго, ни злого. Чучело требовалось для того, чтобы показать перемену в смерти, и его легко было переносить.
Мартин намеревался повторить то же, что мы делали в Игре об Адаме, то есть чтобы мы переодевались в сарае и возвращались среди зрителей. Но Прыгун, которому после смерти Томаса Уэллса предстояло стать ангелом, который покажет Монаху, где спрятаны деньги, не согласился.
— Не пойду я так близко от них, — сказал он. Прыгун был робкой душой и кое в чем походил на девушку: он не стыдился показать, что боится. Втайне мы были благодарны ему, ибо тот же страх прятался в нас всех. Некоторую меру страха комедиант испытывает всегда, потому что он у всех на виду и не может нигде укрыться, не покинув представление, однако теперь этот страх стал сильнее: мы знали, что близки к вмешательству в людские жизни. И потому мы порешили отгородить сукнами закуток в углу двора близ того места, где будем представлять.
Когда звон колоколов возвестил о полудне, мы все еще занимались отгораживанием. Полосы сукон подвязали к шестам, а шесты привязали к столбам, завесив угол там, где сходились две стены. Пока Стивен, Тобиас и я занимались этой работой, остальные развлекали зрителей — во дворе уже собралось больше людей, чем было на нашем прошлом представлении, и подходили все новые и новые. Соломинка и Прыгун крутили колеса навстречу друг другу, а Мартин встал на руки, положил по цветному мячу на обе подошвы, красный и белый — те, которые он бросал мне, испытывая меня, — а потом прошелся на руках по обледенелым булыжникам, держа ноги так прямо, что мячи не скатились. Такого я никогда в жизни не видел.