Морана
Шрифт:
Побледнев, женщина виновато покосилась на девушку и вышла вслед за воспитательницей, неплотно закрыв дверь. Впрочем, чекист не поленился встать и притворить поплотнее.
— Ну что, Александра, ты уже девочка взрослая, и должна понимать, что для того, чтобы обеспечивать мир и покой всем гражданам нашей Родины… Э-э, ты что делаешь?!?
Вытянувшая откуда-то с подоконника большие «портновские» ножницы, и начавшая безжалостно резать ими свою толстенную, и что уж там говорить — красивую косу, лиловоглазая сиротка вежливо улыбнулась:
— Вы продолжайте, я слушаю.
Лезвия ножниц были наточены на совесть, но все равно едва слышно скрипели,
— Не понял?
— Тц! Декорации я так готовлю, что тут непонятного.
— Какие декорации?
Укоротив наконец свою девичью косу-красу примерно до лопаток, девушка все с той же вежливой улыбкой положила перед собой инструмент с увесистым «хвостиком», и начала расплетать косо отрезанные пряди.
— Ну… Тут двумя словами не обойдешься. Хотя время вроде бы есть?.. Несколько дней назад, на аэродроме, вы тоже поначалу говорили о том, какая трудная у вас служба, и как важна любая помощь неравнодушных граждан… Гм, если сильно сократить и перейти сразу к сути ваших речей, то вербовали в личные агентессы. Или как это сейчас называется? Секретные сотрудницы?
Вытаращившись на спокойную сиротку, которая — по всему видно! Обещалась вырасти в редкостную красавицу и стервозину, капитан грозного наркомата озадаченно пробормотал:
— Что-то я такого не помню… В смысле, чтобы мы с тобой в авиашколе такие беседы вели.
— А как про товарища Калинина спрашивали? Вернее, про его порученца, который, оказывается, и не порученец был, и вообще оклеветал бедного председателя Верховного Совета СССР… Или про содержание моих разговоров с товарищем Пономаренко? Вы же меня на место его любовницы примеряете?
— Что?!?
Дернувшись на стуле, Зимянин побледнел. Затем попытался еще раз, и еще, покрывшись мелкой испариной — меж тем у Саши, расчесывающей пальцами свои локоны, цвет радужки на пару секунд сменился с лилового на ярко-фиолетовый.
— Теперь вспоминаешь?
Глядя прямо в чужие глаза, в которых бессильная злоба и бешенство сменились удивленным потрясением, Морозова отбросила назад свою радикально укоротившуюся гриву, глубоко вздохнула и тихо, но очень доверительно призналась:
— Вообще, я к государевым людям хорошо отношусь: работа у них собачья, а благодарности от людей… М-да. Да и в безвестности гибнут часто — ради того, чтобы остальные жили спокойно. Однако же ты мне как-то сразу не глянулся: не подскажешь, почему так?
— Ш-што ты с-со м-мной с-сделала, с-сука!!!
— Может, потому что ты уже при нашей первой встрече всю мою дальнейшую жизнь к своей пользе прикинул и расписал? Как уже не раз делал так же по отношению к другим? И следил потом за мной, словно за процентами по вкладу в сберкассе — как я расту, хорошею и набираюсь полезных умений. Ты бы и дальше ждал лет до шестнадцати-семнадцати, да начальство стало проявлять интерес… Особенно когда я с личными порученцами Цанавы на самбо познакомилась. Побоялся, что твой вклад сам начальник республиканского НКВД снимет, да?
Обойдя приставной стол, беляночка непринужденно уселась перед Зимяниным:
— Хочешь, покажу фокус? Смотри: здоровая кожа, чистое лицо.
Прижав ладошку к левой скуле, Александра поглядела одним глазом на тихо дергающегося капитана и изогнула краешек губ в жестокой улыбке:
— Когда ты появился на аэродроме, я немного огорчилась. Но потом, подумав, наоборот обрадовалась: ведь всяк может быть полезен, будучи правильно применен! У меня скоро Первенство Белоруссии по стрельбе, а участвовать
Нквдэшник даже дергаться перестал при виде наливающегося на нежном девичьем лице солидного синяка — словно кто-то со всего маха приложился к нему кулачищем. Привстав и полюбовавшись на себя в настенное зеркало, фокусница невесомо чиркнула краешком ноготка по нижней губе — и тут же наклонилась, чтобы капельки крови упали на платье.
— Ну что, декорации почти готовы, скоро уже и начнем. Последнее слово?
Утомившись от бесплодных попыток расшевелить онемевшее тело и глядя на беловолосую сиротку так, слово видел перед собой королевскую кобру, чекист почти спокойно прохрипел:
— И ш-што дальш-ш с-с мной?
— Дальше? У тебя случится маленький инсульт, но ты выживешь: Цанаве очень пригодиться козел опущения. Ну а если не повезет, то вскрытие подтвердит, что это не ты такой мудак по жизни был, а здоровье подвело.
Встав и подхватив его руку, она приложила ее к своей правой груди и нажала сверху своими пальчиками — но мимолетное удовольствие от упругой девичьей плоти быстро переросло в нарастающую боль, ибо давили ее пальцы так, будто были не из обычной плоти, а из живой стали.
— Вообще, с тобой удивительно легко говорить: в кои-то веки не надо думать над каждым словом — да и слушаешь просто замечательно… Наверное, это у тебя служебное?
Уронив безвольную конечность на колени ее владельца, блондиночка отошла и тряхнула ставшей вполовину короче, но все еще тяжелой молочно-белой гривой.
— Ну что, давай прощаться, Захар Валерьевич?
— Пш нх-с-су!!!
Через минуту, сидящие в приемной и томящиеся в тягостном ожидании Зося Брониславовна и Ида Марковна дернулись, услышав натуральный мужской рев:
— Я сказал: взяла перо и подписала! Сильно умная, пля?!?
Несколько минут были заполнены невнятным «бу-бу-бу», в котором узнавался капитанский голос, пока он опять не взревел раненым бегемотом:
— Молчать! Совсем страх потеряла!?! Я сказал, будешь сотрудничать, пля! Или я тебя в порошок сотру!!!
Воспитательница Шаркман уже сто раз пожалела, что решила остаться в приемной: она бы и сейчас с удовольствием исчезла, так ведь… Не отпускали? Что касается временно исполняющей должность директора, то товарищ Радецкая сидела не просто бледной, а в серую прозелень — и все чаще ее рука дергалась к телефонному аппарату. Знала бы кому и куда пожаловаться на буйного сотрудника НКВД, давно бы уже позвонила! Точку в мучительных колебаниях поставил бухающий треск, в котором обе женщины не сразу опознали выстрелы из пистолета: однако начиная с третьего по счету, пули стали дырявить филенки директорской двери, и это было… Это было страшно. Меж тем в кабинете что-то с грохотом и хряском упало, охнув и сдавленно выматерившись мужских голосом; треснул еще один выстрел, и наконец все затихло. Несколько минут, растянувшихся для оцепеневших-сжавшихся женщин чуть ли не в вечность, и из лохматящейся свежими дырками и щепой двери вышла взъерошенная Александра, в правой руке которой был зажат ствол «Тульского Токарева». Брякнув оружием о столешницу, девушка сняла трубку телефона и немного помедлив, набрала какой-то номер.