Море. Корабли. Девушка
Шрифт:
Капитан Руденко снял большие, в старомодной оправе очки и участливо посмотрел на меня.
– Григорий Миронович, я была в музее и видела вашу фотографию. Это ведь вы там с двумя матросами сняты?
Морщины на лице старого капитана внезапно разгладились, но тут же собрались в пучки лучей у глаз. Они подозрительно заблестели.
Я осторожно молчала. Дядя Гриша обстоятельно стал рассказывать об экипаже тральщика, где он начинал служить юнгой; о том, как они подорвались на мине, но он сам случайно выжил, а его друзья погибли. Все же я улучила момент, кратко обрисовала ситуацию и объяснила, зачем, собственно, я пришла.
Узнав, что оба его
– Ах, Катя, Катя. Такая крепкая морская косточка, такой род, и – полная безответственность.
Ни одного зачета с первого раза сдать не можешь.
Приятно, когда хвалят твою родословную, но я искала конкретного человека. Я без обиняков задала дяде Грише свой главный вопрос – где мне искать младшего Островского, моего отца. Дядя Гриша вновь начал издалека. Сказал, что династия Островских известна в Кронштадте. Ходила байка, что сам Петр I дал одному из первостроителей главного форта на острове это прозвище. Какой-то финский рыбак, абориген этих мест с труднопроизносимым именем, славно услужил царю и был им отмечен. Однако царю было не по чину ломать свой язык, и он прозвал услужливого финна островским парнем. Позднее, когда прозвища стали заменять фамилиями, в Кронштадте уже набралась целая улица Островских.
– А двух последних Островских я самолично знал.
Со старшим Валерием, как я уже говорил, служили вместе, царство ему небесное. А младший Валерка у меня в училище курсантом был в семидесятых. Я тогда там заведовал кафедрой. Способный был парень Валерка. Возможно, сейчас флотилией командует.
– А можно узнать где?
– Это не проблема. Приходи через недельку, я по своим каналам разузнаю. Значит, говоришь, он твоим отцом оказался. Интересно. Нину, Костину дочку, я тоже хорошо помню. – Мечтательная улыбка не сходила с помолодевшего лица Руденко. – Мы все, кронштадтские, друг друга знали. Городок маленький, все на виду. Жаль, конечно, что вы потерялись с отцом. Но жизнь такая штука… Значит, ты, Петрова, тоже по морской стезе пошла? Что ж, похвально.
Только подтянуться тебе надо, чтобы род не позорить.
С нетерпением я ждала сообщений о своем отце.
Мне было приятно слышать, что у моего отца хорошие способности. Жаль, я их не унаследовала.
Хотя, может, просто растеряла. В начальных классах я ведь хорошо училась. Через несколько дней Григорий Миронович Руденко сам подошел ко мне и протянул листок с адресом. Адрес был прост: в/ч № ХХХХ. Номер я сразу запомнила, но, по известной причине, раскрыть не могу. Ни города, ни поселка в адресе не указывалось.
Я разочарованно выдохнула:
– А где это?
– Где – это другой вопрос. Ты пока напиши ему, а там и съездишь.
– Вы думаете, он меня пригласит?
– О приглашении не думай, – улыбнулся старый морской волк, весь ряд его зубов блестел металлическим блеском. Как многие моряки в отставке, он был толстый и добродушный. Зря мы над Руденко на уроках издевались, строили ему всякие козни. А если бы он был моим отцом? Но образ настоящего отца уже вырисовывался в моем воображении. Он был похож на молодого моряка Островского с музейного фото: русый чуб из-под бескозырки, широкая улыбка.
– Так вот, Катя, – строгим голосом сказал Руденко, – твое дело – сдать сессию нормально. Тогда ты поедешь на практику в Эстонию, на военно-морской полигон. Это и есть в/ч № ХХХХ.
Я обрадованно вертанулась на каблуке. Как здорово! Потом опустила голову. Места
– Я могу, конечно, диамат с истматом вызубрить, да что толку. Экзамены по специальности мне хорошо не сдать.
– Диамат и мат – оружие рабочего класса, – заговорщически подмигнул мне Руденко. – Ты учи усерднее, а мы нажмем на кое-какие кнопки.
Я усмехнулась про себя. Теперь, когда Горбачев начал гнать волну на прежние порядки, и наш отставник осмелел: озвучил бородатую присказку про марксистско-ленинскую философию. Но его откровенность вселила в меня веру, что Руденко хочет мне помочь.
В конце разговора Руденко по-отечески наставительно заметил:
– Только, Катя, ты там с ребятами водочкой не увлекайся. Другим-то ничего, а ты сама должна понимать: наследственность.
Выходит, он откуда-то знал, как бесславно погибла моя мать. Может, тоже встречался с ней на стороне?
Я поджала губы и наклонила голову, посмотрев на него исподлобья. «Набычилась», как говорила бабушка.
– А что, Островский – горький пьяница? – выпалила я. Когда я нервничала или сердилась, слова слетали с моих губ, как выстрелы из пулемета. Еще не хватало его нравоучений. Слава богу, не родитель. Еще минуту назад добрый старикан показался мне сейчас мерзкой занудой.
Руденко смутился и что-то промямлил в свое оправдание:
– Нет, я не знаю. Я давно о нем сведений не имел.
«Не знаешь, и молчал бы», – остывая, подумала я. Моя мимолетная досада так же быстро улеглась, как и вспыхнула.
Руденко помог мне, как и обещал. Я тоже выложилась в сессию, как могла. Даже однокурсники удивлялись, когда, я выходила с экзаменов с четверками.
По философии, как и намечала, получила «отлично».
Единственное «отлично» за все годы обучения в техникуме. В последний момент меня включили в список студентов, отъезжающих на Балтийский флот.
Всех удивила эта перестановка, но я не раскрыла ее причины. «Понимаете, я же – сирота, а студентам на морской базе будет обеспечено трехразовое питание».
Это объяснение звучало вполне убедительно. Я никому не сообщила, что еду на встречу со своим отцом.
Даже Тишка не знала моего секрета. Пожалуй, я боялась, да и сейчас боюсь, что он меня не признает своей дочерью. Писать я ему тоже не стала. Зачем писать, если и так еду. На месте все выяснится.
Бросив сигарету в уголок тамбура, я вернулась на свое место, в вагон. Усталость бессонной ночи все-таки одолела меня. К утру я задремала. Во сне я увидела молодого стройного офицера. Он был во всем черном: в черном кителе, фуражке и с трубкой во рту. Не просыпаясь, я вдруг поняла, что это мой отец Островский. Я бросилась к нему на шею, но он увернулся от меня. Затем поднес трубку ко рту, затянулся и медленно выпустил дым мне в лицо. «Иди прочь, ты мне не нужна», – сказал он хриплым, как у дяди Гриши, басом. Я задыхалась от дыма, а клубы его становились все плотнее и плотнее. Мне хотелось развеять руками дым, я неистово размахивала ими. Я должна рассмотреть его лицо! Но руки мои натыкались на твердый мундштук трубки, куда бы я их ни протянула. Колючий мундштук, как дуло ружья, держал меня на расстоянии от чужого мне отца.