Моролинги

Дегтярев Максим Владимирович

— Комплекс вины, эдипов комплекс… Не оригинально…

— В мире вообще очень мало оригинального, — возразил Гельман.

— Это тоже не оригинально.

— Потому что… смотри выше, — усмехнулся он.

— Вы не догадываетесь, какой такой страшный поступок он совершил, что его начала мучить совесть? Лично мне он не показался чересчур совестливым человеком.

— Страшный поступок, — слегка передразнивая меня, повторил Гельман. — Говорите уж прямо — преступление.

— Ну преступление…

— Так я и думал! Нет, не упрощайте людей, господин детектив. Одного закоренелого преступника мучила совесть за то, что он, перед очередным «делом», сразу после которого его арестовали,

забыл налить молока своей кошке. Бенедикт, безусловно, не был преступником. Он был излишне импульсивен, а таких людей совесть мучает гораздо чаще и сильнее, чем тех, кто рассчитывает каждый шаг!

— Доктор, — я тоже повысил голос, — если вы что-то знаете, то говорите, а то получается, что вы словно ждете, когда я сам угадаю, из-за чего перенервничал ваш пациент. Он столько раз бывал у вас на приеме! О чем вы разговаривали? Не упоминал ли он, ну скажем, моролингов? или компьютерные игры?

Гельман посмотрел в записи.

— Вы что-то вспомнили? — спросил я.

— Да. Когда вы сказали об играх… Действительно, однажды у нас зашла речь о виртуальных играх. Бенедикт как-то вскользь заметил, что игра, которую он придумал, будет, в отличие от тех игр, реальной. Я тогда не понял, насколько серьезно он это сказал. Возможно, он лишь хотел принизить качество виртуальных игр…

— Когда это было?

— В середине марта.

— А сны, в которых время шло вспять, когда начались?

— Примерно в это же время. Но о снах он сказал мне позже, где-то в конце апреля.

— Он как-нибудь описал эту свою, реальную, игру?

— Он почему-то назвал ее игрой с сознанием.

— С чьим сознанием? С сознанием моролингов?

— Я слышал о моролингах, — кивнул Гельман, — вы полагаете, они как-то связаны…

— Несомненно. Моролинги верят, что после смерти их души отправляются во вселенную, где время течет в обратную сторону. Не вообразил ли он себя моролингом?

— Вообразил себя! — возмущенно передразнил Гельман. — Вообразил себя Наполеоном, вообразил себя пришельцем, вообразил себя… «Вообразить себя» — это из психиатрии века эдак девятнадцатого. Свое мнение я вам уже высказал. Какие еще у вас ко мне вопросы?

Гельман вообразил, что я сейчас обижусь и уйду. Наверное, так поступают пациенты, с которыми он не желает иметь дела. Но я был трудным пациентом.

— Вполне конкретные, доктор. Бенедикт не рассказывал, были ли у него друзья?

— Друзей у него не было. Почему вы спросили о друзьях?

— На Ауре с Бенедиктом находилась девушка с редким именем «Шишка». После его смерти девушка пропала. Полиция подозревает, что она может быть замешана в убийстве.

— Кто, Шишка? — изумился Гельман. — Никогда!

— Так вы ее знаете?! — по части изумления, я его переплюнул.

— Без комментариев, — отрезал Гельман.

— Врачебная тайна?

— Я сказал: без комментариев.

— Я бы не смог работать врачом, — признался я. — Столько тайн вы вынуждены хранить. Я бы как пить дать разболтал, и меня бы лишили практики.

— А то и привлекли бы к ответственности.

— К уголовной? — предположил я. Он возразил:

— Нет, скорее всего к гражданской… Вы бывали на Лагуне? — задал он вопрос не в тему, но я подумал, что к Шишке мы еще успеем вернуться.

— Нет, не доводилось. Кажется, это в Секторе Причала…

— Да, Сектор Причала.

— Не бывал… А чего там интересного?

— Там интересные законы — законы, касающиеся привилегированной информации. На Фаоне, как и на Земле, привилегированными считаются сведения, полученные врачом от пациента, адвокатом — от клиента и священником от прихожанина, если тот исповедовался. На Ундине любая информация, которую

некое лицо получило от клиента в силу своей профессиональной деятельности, является привилегированной. Например, суд не может заставить портного разгласить размер вашего пиджака. Про размер вашего пиджака можно спросить лечащего врача, а портного — на что вы жаловались во время примерки. Если портной сболтнет лишнее, его выгонят из гильдии портных.

— М-да… Если следовать такой логике, то художника, писавшего мой портрет, нельзя спрашивать, какого цвета у меня глаза.

— Точно! — откликнулся Гельман. — У художников на Лагуне именно такая привилегия. Принимая во внимание род ваших занятий, я бы посоветовал вам переехать на Лагуну.

Далеко он меня послал.

— Это совет врача?

Гельман насупился:

— Меня ждут пациенты. Предлагаю закончить нашу беседу.

— Правильно, — сказал я, — забота о пациентах — это главное. Это, можно сказать, ваша первая обязанность. И если мы с вами не позаботимся о Шишке, она заработает пожизненное…

— Шишка в состоянии сама о себе позаботься, — оборвал меня Гельман. — Она, в некотором смысле, над миром. Ваша забота ей не нужна.

— Раз уж вы начали говорить, то договаривайте. Что значит «над миром»?

— Год назад она попала в тяжелую авиакатастрофу. Хирурги вытащили ее буквально с того света.

— И она потеряла память? — попытался я угадать.

— Нет, с памятью дела у нее обстоят не хуже, чем у нас с вами. Когда она пришла в сознание после операции, она стала говорить странные вещи, по-своему, очень логичные. Она говорила, мы боимся двух вещей: физических страданий, предшествующих смерти, и моральных страданий, которые мы неминуемо будем испытывать перед смертью. Мы боимся самого страха. Но если человек через все это прошел, если он мгновенно и безболезненно потерял сознание, впал в кому или, более того, если наступила клиническая смерть — все то, что случилось ней в момент катастрофы — то стоит ли его спасать? Для чего? Чтобы он еще раз испытал все это? Чтобы жизнь снова потекла под страхом смерти? «Постоянно рождаться — значит страдать», — сказал принц Шакьямуни. Спасших ее хирургов она поблагодарила очень сухо. Лучше бы ей вообще ничего им не говорить. Меня вызвали для консультации, и я застал такую сцену: главный хирург стоит с бутылкой дорогого коньяка и букетом цветов — то и другое ему подарил один из пациентов — стоит и хлопает глазами. Он не успел отнести подарки в кабинет, зашел в палату к Шишке — проведать. А та ему — как ушат воды на голову — зачем вы меня спасли, хотя спасибо, конечно, но, право, не стоило беспокоиться… И — в слезы. Хирурги сначала думали, что у нее затянувшийся посттравматический шок. Ничего подобного я у нее не нашел. Она мыслила абсолютно отчетливо, прекрасно осознавала, что с ней произошло, но она жалела, что ее спасли.

— Была ли она искренна?

— По-моему, да.

— Амбивалентность?

— Нет, не тот случай.

Меня бесило спокойствие, с которым он это все произносил.

— Вы хотя бы пытались ее переубедить?

— Разумеется. В некотором смысле, переубеждать — это моя работа. Но наши беседы имели странное последствие. Впрочем, не хочу приписывать своему влиянию то, что произошло бы и без моего участия.

— Так что же произошло?

— Она решила, что она все-таки умерла. Что теперь она — это не совсем она, а ее некая новая форма — как, если бы ее не сразу взяли на небо, а позволили еще немного пожить среди людей — доносить тело, по ее собственному выражению. И разумеется, бесполезно спрашивать о ее настоящем имени или о том, откуда она. Она везде и нигде, она — некто и ни кто — Шишка, одним словом.