Мотылек
Шрифт:
— Ты хотел сказать, существо, я не ошиблась?
— Нет, не ошиблась.
— Я тебя не понимаю. Я... тебя не могу понять, Джеймс. И вижу, что ты никогда не поймешь меня или причины моего визита, но я обращаюсь к тебе за состраданием. Я хочу попросить тебя, не пустишь ли ты нас, не позволишь ли ты мне привезти Милли сюда. Я имею в виду охотничий домик. Я могла бы взять с собой Дейва и Пегги. Ты ее не увидишь и не услышишь, обещаю тебе. У тебя не будет никаких беспокойств.
Он отошел от камина и стоял в напряженной позе, чуть расставив в сторону руки, всем своим видом выражая полную недоверчивость. Лицо у него так
— Похоже, и у тебя тоже не все в порядке с головой. Ты предлагаешь привезти сестру сюда, хотя прекрасно знаешь, что я думаю по поводу всей ситуации? Ха! — Он взмахнул руками и повернулся, ткнув указательным пальцем на дверь: — Там, по ту сторону холла в гостиной сидит моя мать. Ты ведь знаешь мою мать, ведь знаешь, Агнес?
Она не ответила, она просто продолжала смотреть на него.
— Ладно, оставим твое абсурдное предложение, которое даже я не осмелюсь сообщить ей, но дело в том, что она вообще против нашего брака. Заодно я скажу тебе правду. Дело не только в этом, дело в том, что я тоже не вижу пользы продолжать нашу дружбу, потому что ты ни за что не желаешь изменить свою позицию относительно сестры. Теперь тебе все ясно?
Она продолжала глядеть и глядеть на него. И произошла странная вещь — она вдруг увидела, что с него сползла вся одежда. Он стоял перед ее внутренним взором совершенно нагим. Потом растворилась его кожа, и стал виден скелет. Затем и он исчез, по крайней мере, по шею, и единственное, что осталось, это голова и сердце, и она видела, что сердце заключено в коробку. Но внутри черепа работал мозг. Она видела, что он работает, как шевелящиеся и переплетающиеся в клубок тысячи червей. Потом и от него ничего не осталось, только высокая девушка-блондинка, она сразу узнала ее. Он сказал, что они с ней не встречались, и был прав. Она слышала, что ее мать говорила о Чемберзах. Они были богатыми людьми, миллионерами, у них сталеплавильные и металлопрокатные заводы.
Она дотронулась до головы рукой и при этом сбила на бок шляпку, потом попыталась поправить ее. Она все еще смотрела на него, но все время спрашивала себя, не сходит ли она с ума? Не тронула ли ее та самая штука, которая тронула Милли?
Ну вот, все кончено. Какая нелегкая сила заставила ее приехать сюда? С чего она взяла, что все, что она скажет ему, будет исполнено? Потому что он не любит ее. Любил ли он ее когда-нибудь? Прежде всего почему он просил выйти за него замуж? Не видел ли он в ней человека, которым он сможет помыкать? Нет-нет, не это было причиной, потому что она никогда не отличалась покорностью. В таком случае почему? Почему? Потом ответ возник сам собой. Он просил ее руки потому, что ему нравилось быть обожаемым, а она с первой же встречи не скрывала, что обожает все связанное с ним. Но по мере того, как испарялось ее обожание, утекала и его потребность в ней.
Ну что же, все кончено, и бог знает, что ей теперь делать. Но одну вещь она могла сделать, и сделать с достоинством.
Она медленно стащила с пальца обручальное кольцо и, не спуская с него прямого взгляда, протянула ему. Его лицо сделалось пунцовым. Он сказал:
— Ну, что ты, что ты, Агнес! Можешь оставить его... И я не вижу причины, почему бы нам по-прежнему не остаться друзьями?
То, что он во второй раз употребил слово «друг», чтобы обозначить
— Ты уже называл годы нашей помолвки дружбой. Хорошо сказано, дружба! Это было обещание жениться, ты забыл? Ты просил меня выйти за тебя замуж, и у тебя хватает наглости назвать годы, которые я выбросила на ветер, отдавая тебе мою любовь, годами дружбы? Ну что же, пусть это будет официальный конец этой дружбы. Забери его! — Она швырнула ему кольцо. Пять брильянтов ударились ему в нижнюю губу, и крайний оцарапал кожу, по губе на подбородок потекла кровь.
Прижав к лицу носовой платок, он с изумлением посмотрел на нее.
— Это даже хорошо, что это закончилось сейчас, потому что твое поведение показывает, что тронулась не только твоя сестра.
Она бросила быстрый взгляд налево, потом направо, ей хотелось схватить что-нибудь и трахнуть его по башке. Только мысль, что она поступит как обыкновенная потаскушка, не дала ей подхватить со стола тяжелую стеклянную чернильницу и швырнуть в него. Однако боясь, что, если она задержится здесь еще хоть на минуту, то не удержится и сделает это, она повернулась и выбежала из комнаты.
В холле она натолкнулась на его мать, по-видимому, направлявшуюся в кабинет, чтобы узнать, о чем это они беседуют. Не дав ей сказать ни слова, Агнес посмотрела на нее с торжествующей злобой.
— Поспешите, спасайте своего маленького мальчика, у него порезана губка! — и ужаснулась себе, когда у нее вырвалось: — Вы вырастили не мужчину, а неодушевленный предмет в штанах. Он просто тряпка.
И с удовольствием увидела, как миссис Крокфорд прижалась к стене и рукой зажала рот. Потом она быстро побежала к парадной двери. Оказавшись на улице и спустившись по ступеням, она пустилась бежать. Она добежала до конца подъездной дороги, миновала ворота и выбежала на главную дорогу. Никаких признаков телеги. Да и не могло быть, она пробыла там не больше получаса.
Она приложила руку ко лбу, на миг оперлась на нее головой и взмолилась: о боже, боже! Что-то произошло. Возможно, она как Милли. Возможно, то, что случилось с ней, не что иное, как то, что бывает с Милли. Но Милли никогда не плакала, и ей никогда не хотелось плакать. О боже, как же ей хотелось поплакать. Она прошла несколько метров по дороге, потом перебралась через неглубокую канаву и зашла под деревья. Здесь было прохладно. Она прильнула к дубу, посмотрела вверх на ветви и проговорила:
— Что со мной?
Ответ не приходил, она только знала, что где-то внутри открылась дверка и ее с этого момента никогда не закрыть.
Но что будет с ними со всеми? Что будет с Милли? Что будет с ней самой? Потому что, если им удастся убрать Милли, она не сможет больше жить в этом доме с отцом и этой женщиной. У ней появилось ощущение, будто она стоит накануне нового существования: будет Милли или нет, уже никогда не будет по-прежнему. И она никогда не выйдет замуж. Эта мысль буквально до боли пронзила ее. Агнес обняла ствол дуба руками, прижалась к нему грудью и губами, почувствовав во рту горький вкус его коры, ей хотелось побороть ту нахлынувшую на нее волну эмоций, которая грозила поглотить все ее существо.