Мозаика
Шрифт:
Но Джулия знала — у Дэвида была еще масса вариантов, для того чтобы выманить сенатора подачкой, на случай если бы тот оказался «не компетентен» для фармацевтической должности. Ее всегда ошеломляло циничное использование Редмондами своей власти, но для семьи это было обычное дело.
К ним присоединился дядя Крейтон. В его голосе звучала доброта и забота.
— Ты, должно быть, устала, Джулия. Пошли в рабочий кабинет, там тихо. Нам нужно поговорить о будущем. Дэвид, хочешь с нами? Брайс уже ждет.
Он взял ее под руку
В дверях Джулия остановилась. Она смогла ощутить знакомый прямоугольник света справа от себя, который подсказал ей, где она находится. Импульсивно она выпустила руку Крейтона:
— Я сама.
Подобно тому, как сталь притягивает магнит, ее влек большой «Стейнвей». Может быть, произойдет чудо...
Но нет. Мрак не рассеялся, а его покров стал болезненным. На мгновение она испугалась, что это навсегда. Подавив разочарование, она сосредоточилась на рояле. В семье больше никто не играл, но управляющий следил за тем, чтобы его регулярно настраивали.
Колено коснулось стула. Она села.
— Джулия, — спросил Крейтон. — Ты уверена, что можешь играть?
— Я ценю вашу заботу. Вы очень добры.
Она смогла уловить, как ее дяди в нерешительности уступили ее желанию. И тогда она поняла, что нужно играть. Прекрасный фрагмент. Он без слов расскажет им все о матери.
Пальцы вспорхнули над клавишами, и живое начало шопеновского ноктюрна си бемоль минор хлынуло в комнату. Тихая сила и мягкость засверкали в музыке. Вскоре она перешла к средней части с ее красочными хроматическими нотами, великолепным языком, выражающим жизнелюбие и обаятельность Маргерит. Она ясно увидела мать, ее высоко поднятый подбородок, искрящиеся глаза и естественность, с которой та создавала вокруг себя атмосферу непринужденности.
Играя, Джулия могла слышать, как люди, тихо переговариваясь, собирались в кабинете. В финале она увидела смерть. Смерть матери. Ноты взмывали ввысь от страсти, скорби, любви и неукротимости человеческого духа. Ноктюрн превращал трагедию одновременно в смерть и рождение, в инь и ян, в полноту человеческого опыта. В жизнь.
Как только руки вновь застыли на коленях, она ощутила снизошедший на нее покой.
В кабинете стояла тишина. И вновь она почувствовала тепло солнца.
— Это было прекрасно, Джулия, — сказал Крейтон. — Очень красиво.
— Да, великолепно, — добавил Брайс.
Она повернула голову и сразу поняла, что комната полна людьми. Потрясенная, она на мгновение закрыла глаза. Как? Потом она поняла, что все эти люди собрались, пока она играла.
Мысль, что она начала терять остроту восприятия и не слышала, как люди входили в комнату, испугала ее. Она больше не могла позволить себе роскоши полностью уходить в музыку. Ей нужно найти убийцу матери, а это означало, что придется использовать любое свое умение. Всегда и всюду.
Она изобразила на лице улыбку, когда семья поздравляла ее, благодарила за выступление экспромтом
— Прекрасно. Джулия, — сказал ей Дэвид. — Но теперь возьми меня за руку. Давай сядем здесь. У нас есть что обсудить.
Когда они сели, Брайс закрыл дверь. Они спрашивали о последних днях Маргерит, о турне, о Лондоне. Она отвечала со спокойствием, которое удивляло ее саму. Даже Брайс, похоже, не понял, что ноктюрн был данью памяти Маргерит. Музыкальный язык Джулии их совершенно не тронул. С таким же успехом он мог быть греческим, сербским или марсианским.
Огорченная, она спросила их:
— Расскажите, что случилось в день моего дебюта.
— Что? — Она услышала удивление в голосе Крейтона.
— Я не уверен, что понял, — сказал Дэвид.
— Вы ведь все были здесь, не так ли? — настаивала она. — Я вышла на сцену в восемь часов. Программа закончилась в десять. Что случилось потом?
Крейтон прочистил горло. Своим судейским голосом он осторожно сказал:
— Конечно, дорогая. Ну, там были все эти люди, которые пришли за кулисы. Когда ты поприветствовала их, мы пошли к лимузинам, помнишь? Затем приехали сюда. Праздновали. Поздно поужинали. Шампанское. Никто не думал, что ты так талантлива...
— Только потому, что она никогда раньше не давала настоящего концерта, — поправил его Дэвид.
«Только потому, что никто из вас не удосужился раньше сходить на мои концерты», — подумала Джулия. Редмонды любили тех, кто побеждает по-крупному. Теперь они «любили» ее, хотя и не понимали того, что она делает, а поскольку они не видели пользы в музыке, им совсем не интересно было узнать ее ближе.
Крейтон добавил:
— Кажется, Дэниэл Остриан сделал тебе подарок. Он обычно делал подарки по таким поводам. Кольцо. Одно из колец его жены...
— С александритом, — согласился Дэвид. — Сейчас оно, наверно, стоит сто тысяч.
Крейтон продолжил:
— ...так что мы задержались. Конечно, утром мы узнали о двойной трагедии — твоей слепоте и гибели Джонатана в аварии.
Джулия кивнула. В горле першило от близких слез.
— Была ли в ту ночь ссора?
— Ссора? — Крейтон удивился, на мгновение задумался и заговорил медленно и осторожно: — Никакой ссоры не было. Все прекрасно провели время, насколько я помню. Оживленные разговоры. Как всегда, хорошая еда и выпивка.
Она почувствовала в своем старшем дяде что-то странное. Джулия давно научилась различать нюансы тональности речи говорящих, слышать паузу и тишину, обращать внимание на подбор слов. Иногда слова несли простые истины, иногда за их простотой пряталась неумышленная ложь. Сейчас ей особенно не хватало зрения, она могла бы увидеть на лице дяди что-то, что проявило бы истинный смысл его слов. Она вспомнила бабника-итальянца, чья двуличность могла бы ее обмануть, но тогда глаза помогли ей во всем разобраться.