Мозаика
Шрифт:
И хотя губы у нее неожиданно пересохли, она никак не хотела облизывать их. Некоторые вещи никогда не прощаются, а иные никогда не вознаграждаются. В ее глазах Крейтон Редмонд был настолько близок к Богу, насколько это могла бы позволить отсутствующая для нее религия.
Она выпрыгнула из фургона, открыла заднюю дверь и стала выставлять цветы на дорогу. Когда Крейтон приблизился, она вернулась в фургон и стала готовить два других букета цветов. Наконец он оказался рядом с ней. Вдруг неизвестно откуда возник один из неотступных агентов секретной службы, но Крейтон жестом вернул его обратно.
— Еще цветы? — весело спросил он.
Он находился
— Да, сэр.
Она старалась говорить сиплым мужским голосом.
— Сочувствую вашему семейному горю.
Это было сказано на тот случай, если уходящий агент еще мог что-нибудь услышать.
Из фургона она извлекла еще один букет и выставила его напоказ. Под прикрытием выставленных цветов и собственного тела она извлекла пакет, отнятый у Маргерит Остриан. Теперь он был в толстом белом конверте, адресованном в Кантон, штат Огайо. Когда сотрудники секретной службы проверяли его сканирующим устройством, все, что они смогли увидеть внутри, — это пачка сложенной бумаги.
С радостной улыбкой Крейтон оглядел пустой внутренний двор, окруженный низкими кирпичными стенами и темно-зелеными кустами можжевельника. Семья и предвыборный штаб находились в доме, обедали, занимая тем самым домашнюю прислугу. Секретная служба больше следила за опасными зонами, чем за ним.
Он наклонился, якобы наслаждаясь цветами, его пиджак распахнулся, и он сунул туда пакет.
— Очень хорошо, — громко сказал он, застегивая пиджак, и понизил голос: — Убив Маргерит, ты создала нам большую проблему.
Она повторила то, что уже говорила ему раньше:
— Она видела мое лицо. Она бы потом узнала меня.
— Мы могли бы отослать тебя куда угодно, обеспечить любую защиту. Ты могла бы оставить работу.
— Мне нужно работать. Ничто не может заменить ее.
В глазах Стерн читался чистый взгляд не обремененного угрызениями совести человека. Она шла по жизни, не ощущая вины, и для нее чужое несчастье было лишь некой абстракцией. Ее действия диктовались желаниями, и главной эмоцией, которую она испытывала при виде боли, было торжество. Жестокая смерть Маргерит Остриан все еще мерцала у нее перед глазами, почти доводя до оргазма.
Крейтон понимал ее пренебрежение к чужим страданиям. Ее физиологическая потребность в работе неплохо использовалась кланом Редмондов. Всего несколько дней назад она выполнила весьма деликатную работу, добыв и изменив полицейские протоколы в Монако. Она изучила полицейского инспектора, поняла его сексуальные слабости и, изменив внешность, исполнила его фантазии. За три недели она получила то, что им было нужно, и оставила инспектора в безвыходном положении. Выдать ее означало выдать себя, погубить свою профессиональную репутацию и потерять работу. Если он промолчит, он сохранит все, включая свободу рыскать по барам в поисках сексуальной добычи.
— У меня есть для тебя еще одно поручение. Возвращайся сюда в два сорок пять, — сказал Крейтон.
Теперь настала очередь Винса:
— Я отдал распоряжения...
Он ознакомил ее со смелым планом, осуществить который могла только Стерн с ее опытом перевоплощений и переодеваний.
Под козырьком бейсболки ее глаза заблестели.
— Где я получу документы?
Пока Винс отвечал, Крейтон рассматривал ее, ему не терпелось узнать, почему же она так настаивала на личной встрече с ним. Несмотря на то что она была ему нужна и на ее очевидное почтение к нему, Майя Стерн вызывала у него тревогу. И
Как только Винс закончил, он спросил:
— Еще что-нибудь?
Настал ее момент. Она наклонила голову. Неожиданно ей стало неловко.
— Я просто хотела поздравить вас. — Она быстро провела пальцами по лбу, смахивая пот: — Я зарегистрировалась в качестве избирателя, когда съезд партии избрал вас кандидатом. Я буду голосовать за вас во вторник.
Майя подняла взгляд, и Крейтон увидел почти собачью преданность в ее черных глазах. Темные, овальные, очень большие, они излучали простодушную наивность. Он не платил ей за голосование. Он даже не просил ее голоса. Он и не беспокоился об этом, поскольку догадывался, что регистрация и голосование — вещи совершенно чуждые для нее. Но каким-то образом исключительная важность его выдвижения в президенты преодолела ее эгоизм. Она думала над тем, что можно сделать, чтобы выразить свою преданность, и в конце концов остановилась на этом предложении.
— Благодарю тебя. — Его голос был искренен, а слова осторожно вежливы.
Затем он сказал то, что, как он знал, ей хотелось услышать:
— Это поможет мне. Я очень тронут твоим выбором.
Она улыбнулась и повернулась, чтобы уйти. Обмен был справедливым. Она знала, что он понял и одобрил ее решение, и быстро скрылась в фургоне, чтобы вернуться к своим обязанностям. Крейтону показалось, что шлейф кромешного мрака следовал за ней.
В течение нескольких следующих часов разговоры и смех наполняли убранную цветами гостиную, и Джулия улыбалась этому проявлению духа товарищества. У Крейтона было пять детей в возрасте от двенадцати до тридцати семи лет, у Дэвида — трое, которым было за двадцать и за тридцать, и у Брайса — четверо, двое из которых перешли рубеж двадцати лет, а другие, не достигшие совершеннолетия, жили с его бывшей женой. На данный момент в семье было уже двадцать два правнука Лайла Редмонда, и все они присутствовали здесь.
Джулия взяла сэндвич, она понимала, что нужно поесть. С сэндвичами ей было гораздо легче, чем с пищей, которую кто-то другой должен был резать на кусочки, пригодные для еды. Аромат лилий поразил ее, когда она встала из-за стола. Куда бы она ни пошла, ее преследовал запах траурных букетов.
Она болтала с кузенами и кузинами о свадьбах, дождях и младенцах. Они говорили о своих карьерах, домах, которые они собираются покупать, о семейном поместье в Палм-Бич, о ранчо Редмондов в Монтане, о путешествиях в Австрию на горнолыжные курорты, на Антильские острова, в Париж и на Майорку. Они обсуждали достоинства покупаемых ими произведений искусства, но чаще всего ими двигала отнюдь не страсть к красоте, а желание лучше вложить деньги. Иногда они упоминали старого Лайла Редмонда, у которого сейчас с головой еще хуже, чем раньше.
Наконец, в три тридцать семья вышла во внутренний двор, где ожидал лимузин. Шофер стоял у задней двери. Недолговечное дневное тепло уже покинуло землю, и солнце низко висело на западе. Наступали короткие зимние дни.
Джулия была одета в длинное кашемировое пальто. Она слышала, как кто-то грузил чемоданы в багажник. На мгновение у нее возник вопрос о том, какого цвета ее пальто. Тут же она вспомнила, как они с матерью покупали его в магазине «Сакс» на Пятой авеню на седьмом этаже. Вспомнились запахи и шорох новых тканей. Как мать смеялась и пила ледяной чай «Снэпл» с Барри Розенбергом, пока она примеряла разные пальто. Смех звенел в воздухе.