Мрак
Шрифт:
Грубые руки начали сдирать душегрейку. Затрещали кусты, выметнулась запыхавшаяся, но гордая охотой Хрюндя. В пасти у нее трепыхался огромный кузнечик, отчаянно бил лапами.
Завидев чужих людей, Хрюндя в удивлении раскрыла пасть. Кузнечик вывалился, ускакал боком, волоча лапу. Жаба запищала, бросилась на обидчиков, начала драть одному сапог детскими коготками. Тот отшвырнул ее пинком, жаба упала на спину, но тут же перевернулась и бросилась снова.
Глаза вожака выпучились. Он переводил взор то на
– Стойте!.. Это… та самая жаба?
Мрак ощутил на себе шесть пар глаз. Пожал плечами:
– Какая?
– Которая сопровождает великого… ну, который пытается растопить заколдованное сердце. А ты тогда… человек по имени Мрак?
Мрак равнодушно глядел поверх их голов на далекие синеющие горы.
– Когда-то меня так называли.
Множество рук усадили его перед костром. Кто-то сунул в руки прут с ломтем жареного мяса, другой поставил перед ним кувшин с вином. Пробовали и жабу покормить, но она с достоинством отказалась, влезла к Мраку на колени и оттуда смотрела на всех надменно и презрительно.
– Ну, – сказал вожак с неловкостью, – ты прости нас… Что ж ты совсем?.. Только по этой зверюке тебя и признали.
Мрак молчал, он слышал другие голоса и видел другие лица. Тот мир был настоящим, а этот – только тенью. И он тоже был тенью, которой другие тени что-то говорили, спрашивали, что-то совали в руки, что-то набрасывали на плечи.
Жаба поерзала, умащиваясь поудобнее. Даже на двух коленях помещалась едва-едва, балансировала, часто падала, но упрямо взбиралась на любимое место.
– Мы слышали о твоей Хрюнде, – сказал вожак почтительно. – Ты того… ешь! У тебя был долгий путь.
Мрак жевал безучастно, в ушах звучал серебристый голос единственной в мире женщины. Он говорил ей мысленно убедительные слова, объяснял, доказывал, спорил, краем глаза видел возникающие в поле зрения чужие руки, что совали ему сыр и хлеб, но еще яснее видел ее нежные руки, такие холодные и безучастные. И опять в том мире говорил с ней и жадно смотрел в божественное лицо, а здесь двигались только полупрозрачные тени, бормотали, шелестели.
– Куда путь держишь на этот раз? – спросил вожак.
– Путь? – переспросил Мрак.
Он не знал, что куда-то движется вообще. Он все время находился в том мире, где говорил с нею и убеждал, где слышал запах ее волос и чистой нежной кожи, где видел лучистые глаза и гордую приподнятость скул.
– Ну да. Куда идешь сейчас?
– Иду, – согласился Мрак. – Да, иду.
Больше его ни о чем не спрашивали. Совали еду, накидывали на плечи шкуры, подавали ковшик с чистой родниковой водой.
Он шел через Степь, когда сзади загрохотали конские копыта. Послышался грозный окрик, над головой просвистела стрела. Он шел, не оглядывался, это все происходило
Затем обогнал рыжий конь, на нем пригнулась миниатюрная женщина. Развернув коня, загородила дорогу, в тонкой руке блестел узкий, как прут, меч с загнутым лезвием. Жаба заворчала громче, выдвинулась вперед, закрывая собой Мрака. Теперь, когда вымахала с крупного кота, она выглядела страшноватой.
Конь захрапел и пугливо подался назад. Всадница сказала изменившимся голосом:
– Боги, да это же… это же великий влюбленный!
Она сорвала с пояса рог и звонко протрубила. Издалека донесся ответный звук. Поляница протрубила еще, уже по-иному, выслушала:
– Добро… Сейчас сюда прибудут.
Мрак шел, словно ее и не было. Поляница поспешно убрала коня на обочину. Мрак прошел с полверсты, когда за спиной раздался грохот уже дюжины копыт.
Лица этих теней вызывали какие-то смутные ощущения. Он не понял, почему одна вскрикнула:
– Боги, Мрак!.. Это я, Мара. Ты не узнаешь меня?
Потом сидел у костра, видел блестящие глаза. Некоторые лица узнавал, только не помнил ни имен, ни где видел этих людей. Потом вместо костра появились стены шатра, запахи еды сменились на ароматы благовоний. Еще одна женщина трогала за руку, гладила по плечу. Он слышал сочувствующий голос:
– Ну как так можно?.. Мрак, что от тебя осталось?
И другой голос:
– Медея, он не слышит.
– Почему?
– Посмотри в его глаза. Он слышит другие голоса.
Сочувствие в глазах сменилось жалостью, а затем и состраданием. В глазах Мары появились слезы, налились озерами, прорвали запруду, побежали по щекам.
Звонкий голос царицы поляниц Медеи стал сдавленным, словно горло сжали злые пальцы:
– Я не могу это вынести!.. Такой человек… Неужто это может свести с ума?
Он слышал, отчасти понимал и хотел даже ответить, что они сами безумцы. Он счастлив в своем мире. Здесь нет страданий, нет боли, нет потерь. Его сокровище постоянно с ним, он общается с нею, разговаривает, целует край ее одежды. Он не хочет возвращаться в жестокий мир реальности. И ни за что не вернется.
Страж открыл перед ней дверь, и Светлана со страхом переступила порог. Здесь всегда полумрак, хотя комната на вершине башни, воздух тяжелый, как болото, будь окна открыты настежь или завешаны твердым воздухом.
Волхв поклонился:
– Изволишь?
– Да, – ответила она коротко. – Снова.
В глубине помещения блестело широкое зеркало из темной бронзы. Ковали его три года, а потом девять лет, как помнила Светлана, полировали и увлажняли настоями волшебных трав. С позапрошлого года Додон пристрастился было смотреться, но недавно увидел что-то гадкое, больше сюда не поднимался.