Мрак

Никитин Юрий Александрович

Правда, он помощи не замечал, шел в своем мире, где, как Светлана с болью в сердце видела, он был с нею, общался с нею. И даже самые худшие из преступников смотрели на него как на святого человека. Светлана видела в их глазах зависть и восхищение. Он был одержим любовью, а великая любовь посылается богами как бесценный дар. У каждого мужчины в жизни бывает возможность получить этот дар, но иные проходят мимо, не замечая, а большинство, хоть и видят, пугливо минуют, ибо любовь вместе с великим счастьем всегда

приносит боль и страдания, а люди боли избегают.

Да, те люди отказались от великой возможности ощутить неразделенную любовь и теперь мучительно завидовали ему. Но в этой зависти не вредили, как обычно в других делах, а помогали, как могли. Пусть хотя бы этот дойдет!.. Хоть он получит!.. А они, упавшие с коня или покинувшие его сами, сидящие в болоте уюта… ибо все в сравнении с его жизнью – покой и уют, отдают ему свои сердца.

Волхв, старый и равнодушный ко всему, тоже начал следить за Мраком. В старческих глазах начало появляться выражение, которого Светлана никогда не видела. И не ожидала, что сможет увидеть.

– Зачем ему тцарство? – однажды сказал он глухим голосом. – У него есть больше.

– Что? – спросила она злым голосом. – Что у него есть?

Она чувствовала, что становится злой и раздражительной. Служанки начали избегать ее, являлись только по вызову, спешили исчезнуть.

– У него есть все, – ответил он, не глядя на нее. – А свое тцарство он носит с собой.

Он брызнул темным отваром, на металле зашипело. Изображение стало четче. Они даже ощутили холод горных вершин, глаза немилосердно резал блеск холодного осеннего солнца.

Мрак сидел, сгорбившись, под навесом скалы. Дул резкий, пронизывающий ветер. На волосах повисли мелкие сосульки, его короткую бороду осыпало инеем. Он был худ, его трясло от стужи. Негнущимися пальцами он пытался высечь кремнем огонь, но искры гасли на ветру.

– Что-то не видно его тцарства, – сказала она резко, хотя чувствовала неправоту своих слов.

Волхв, старый и зрящий насквозь всех, кто моложе, усмехнулся уголком губ. Он знал, что тцаревна вслух спорит с ним, а молча с собой.

– Его тцарство побольше нашего, – буркнул он. – Он не упустил Великую Возможность.

– Великую Возможность чего?

Он посмотрел ей в глаза, затем его взгляд погас, он отвел глаза. Пальцы его помешивали отвар, он плеснул остатки на зеркало. Металл зашипел, запахло остро и едко. Далекая фигурка горбилась, обхватывала себя руками за плечи. Внезапно ветер переменился, задул в лицо. Человек с трудом шевельнулся, повернулся к ветру спиной, сгорбился еще больше. Волосы побелели от инея. Похоже, наступила зима. Пока что бесснежная…

Светлана тяжело дышала, ее пальцы хрустели. Волхв посматривал искоса. Она была бледной, словно это она заживо замерзала под мертвой скалой. Губы стали синие.

– Волхв, – ее голос был

сдавленный, – что можно сделать для него?

Он с сочувствием покачал головой:

– Мы здесь в тепле. Он в горах.

– Все, что в замке, – твое, – выговорила она с усилием. – Возьми, но спаси его!

– Это не в моих силах.

– Ты должен спасти его! Мы… все тцарство обязано ему. И народ будет рад, если мы его спасем.

Волхв кивнул, все видя и все понимая. Все правители, что бы ни делали, ссылаются на желания народа, хотя народ об их делах и не подозревает.

– Да-да, – сказал он торопливо. – Но мы сделать ничего не можем. Если желаете… я приготовлю еще отвар зри-травы. Но только она встречается редко. Надо бы послать людей на ее поиски…

Она отвернулась от медленно тускнеющего зеркала. Там виднелась сгорбленная фигура, что наклонялась все ниже и ниже. Наконец человек повалился лицом вниз и уже не двигался.

– Нет, – ответила она с дрожью. Ее начало трясти от великого холода, губы посинели. Зубы выбивали дробь. – Не н-н-на-до.

– Тогда остается лишь просить богов, – вздохнул он. – Говорят, что ежели чистая и непорочная душа будет ежечасно… Впрочем, я сам в это не верю.

Охотники уже возвращались, подстрелили крупного горного барана, когда один хмыкнул сочувствующе:

– Гляди, каждая тварь жрать хочет.

Под скалой, на груде перепрелых шкур, бешено суетилась крупная уродливая жаба. На морде повисли сосульки, передние лапы были в крови, изрезанные острыми кристалликами льда. Она тыкалась мордой в шкуры, фыркала, вцеплялась во что-то. Видно было, как упиралась лапами, будто пыталась что-то вытащить.

– И не замерзла, – заметил первый охотник. – У нас жабы замерзают первыми.

– Раньше рыб? – спросил второй иронически.

– Да какая разница…

Они проходили мимо, потом первый, довольный удачной добычей, полюбопытствовал:

– Что она выкапывает?

– Какую-нибудь падаль, – буркнул второй.

Он уже прошел, тяжело пригибаясь под тяжестью барана, а первый – он шел налегке, ибо это его стрела свалила барана, – не утерпел, подошел к жабе:

– Э-э-э… да это не шкуры, а человек в них! Замерз, бедолага.

– Пойдем, – сказал второй нетерпеливо. – А жабу прибей. Нечего человечину жрать. Нельзя приучать зверье людей есть.

– Ну, разве жаба зверь?

Он уже отступал, когда жаба в последнем усилии сдернула край шкуры, и охотник увидел лицо человека. Он присвистнул изумленно, пригоршней смахнул иней с его глаз. Лицо замерзшего было худое, изможденное, такие замерзают раньше других, но в нем виднелись следы былой силы и грубой мужской красоты с ее могучими челюстями, выступающими надбровными дугами и прямым носом с широкими ноздрями…