Мстиславцев посох

Ялугин Эрнест Васильевич

Старшина мстиславльских купцов Ананас Белый хмурил широкие брови: узрел себя на ставне в церковном притворе. Оздобил тот ставень резьбой замысловатой старый его знакомый - Петрок Тимохин, ныне монастырский послушник. Ад изобразил, чертей рогатых и потешные хари грешников в котлах смолокипящих. Прихожане поглядывали на то искусство, прятали в жменях усмешки: подобны премного вышли там, если присмотреться, и староста польский - наместник королевича Сигизмунда ясновельможный пан Ян Полубенский, и он, Апанас, и прочие именитые городские люди.

«В отца,

в Тимоху, удался малый,- раздраженно думал старшина, пересекая мощенный камнем церковный двор.- Тому купеческого хлопоту мало показалось, собрал рать голодранцев за свои деньги, повел в помощь московскому воеводе... Все на рожон лез - и сынок ныне туда же смотреть починае. Поп же ему потатчик».

Настоятель церкви святого Илии отец Евтихий давно раздражал купеческого старшину своим сумасбродством, ученостью, а пуще того - стремлением верховодить во мстиславльском братстве. Он даже позволял себе свысока разговаривать с самыми заможными православными купцами и городскими мастерами, хотя они были наиболее щедрыми подавцами храма и в каждом слове их слышался звон полновесных дукатов.

Церковь святого Илии была наиболее почитаема в городе и по древности не уступала Троицкому храму, превосходя его, однако, величием выгляда, большим числом золоченых маковок и благолепием алтаря, сработанного лучшими мстиславльскими умельцами-среброчеканщиками, плотниками и резчиками по дереву. Среди тех, кто особо пекся о возвеличении храма, отличали покойного купца Тимофея Мстиславцева. Был он набожен, часто наведывал церковь, падало с его руки в церковный кошель не медь, но серебро да злато. Будь Тимофей жив, сам поди высек бы сына, который осмелился храм господний такой непотребщиной осквернить. А попу сие не простится. И малого с пути сбивает потачками.

«Время мальца к делу приставлять, довольно ему на кошт братства хлеб есть»,- думал давно решенное Ананас. Надеялся он заполучить Петрока к себе в приказные - смышлен, счет знает и грамоту. Такого со временем, глядишь, можно отправлять и в иные земли, не подведет, не осрамится.

Беспокоило старшину, как бы не сманили Петрока к себе иконописцы - давно к нему приглядываются. Также бочар и ложечник вольный, что в партачах ходит, Родион Копейник: вдове Тимоховой пособлял дом починять и дочери своей Ладиславе дозволяет там бывать и дружбу водить с Петроком.

Из-под длинных ног купца с криком побежала к ограде пестрая курица, три другие, что бродили возле сенец поповского дома, тоже закричали, закудахтали, кинулись прочь, к приваленным к ограде сосновым, уже ошкуренным бревнам, где в вечной тени лежало длинное темное от влаги пятно с прибитой к земле желтой прошлогодней травкой - тут долго держался затвердевший за долгую зиму снежный леденец. В глубине двора загремел цепью, басисто, словно в пустую бочку, залаял пес, уставясь на пришельца немигающими желтыми глазами. Раза два он вскинулся на задние лапы, захрипел в ошейнике, но скоро успокоился. Ананас отметил, что псы на купеческих дворах злее гораздо - к попу ходят много, пес привык видеть чужих.

Низкая

дверь в сенцах отворилась, и на пороге встала попадья, моргая и щурясь от солнца. Купец, держа на отлете в правой руке круглую бобровую шапку, поклонился на шляхетный лад.

— Милости просим!
– Попадья тоже, сразу багровея, поклонилась, сложив под грудью короткие ручки.

— Батюшка дома ли?
– Купец взялся за шапку обеими руками, качнулся на носки, не двигаясь, однако, с места.

— А то: отпочивает после обедни, книгу в светлице читает.- Попадья отступила в глубину сенец.

«Самое, видно, время поговорить с ним об этом деле»,- удовлетворенно заключил про себя Апанас, занося ногу в крепком, кованном по каблуку железом сапоге на высокий поповский порог.

Не ведал купеческий старшина, что еще один человек заинтересовался весьма Петроком и уже переступал порог отца Евтихия.

МОСКОВИТ

В церкви святого Илии в позднюю обедню молился у правого клироса человек в кафтане, кои носил московский посадский люд. Человек был широк в плечах и оттого издали казался невысоким, взгляд имел пристальный и веселый. Молился без особого усердия, больше глазел вокруг. Приметил его только тайный соглядатай инквизиции - хоть и был католиком, но находился тут, крестился по-православному и молитвы православные ведал твердо.

От остальных прихожан внимания пришлому не было никакого: мало ли московитов наезжает во Мстиславль - торговля с Москвой да с ближним Смоленском и ныне, несмотря на препоны поляков, шла бойкая и выгодная.

По окончании обедни, когда прихожане повалили к выходу, жадно хватая ртами воздух, московит подошел к причетнику, гасившему подле алтаря свечи.

— Аль не познал, Никодим?
– сказал московит, весело, смело нарушив дымную тишину церкви.

Причетник тотчас поднял заросшее светлым волосом лицо.

— Никак Тихон объявился!
– он, помаргивая, уставился на московита.

— Не ждал, Никодим?
– усмехнулся Тихон, помогая причетнику управиться со свечами.

Тот опустил голову, внимательно разглядывая просторный, темной меди поднос, который держал перед собой. На подносе грудой лежали желтые, с оттисками чьих-то пальцев огарки свечей, многие еще чадили.

— Птушка и та помнит место, где вывелась, летит к нему,- отвечал тихим голосом причетник.- Что, насовсем или родню проведать?

— Ты не беспокойся,- Тихон внимательно поглядел в выпуклые линялые глаза причетника.- Старых долгов я не помню. А проведать старые места давно собирался, вот завернул теперь. Путь же мой далек, Никодим.

Причетник, заметно повеселевший, не то с сочувствием, не то с укоризной покачал сплюснутой с боков и влажной от пота головой.

— И куда правишься?

— Призывает меня к себе виленский друкарь, ведомый книжник и ученый лекарь Францишка Скорина, лист его собственноручный мне передали на Москву. Помощники ему потребны в печатню. А мне б дело его обглядеть.