Мы в ответе

Tigrapolosataya

Я, блин, так тебе воздержусь, жидяра… сами собой сжимаются кулаки и начитают ходить желваки. Альбертыч смотрит на меня с интересом, но абсолютно безо всякого страха. И задумчиво жуёт нижнюю губу.

Изо всех сил хлопаю дверью. Рома, ждавший меня у ординаторской, лишь качает головой.

Неделя пролетела практически незаметно. Дела шли ни шатко, ни валко. Пара контрактов, ещё немножко капнуло на счета, занудные переговоры с партнёрами, разборки с налоговиками. Пару раз я наведывался в госпиталь, и оба

раза у палаты маячил Стас, закрывая своей широченной спиной дверь. Так что Тимофея я так и не увидел.

Анечка и Альбертыч регулярно докладывали мне о его состоянии. Лучше малышу не становилось, он всё так же синел и то и дело терял сознание, Альбертыч почти не вылезал из палаты и всё чаще хмурился.

К концу недели он махнул рукой.

– Что, доктор, так плохо? – Желание подколоть пропало вместе с надеждой забрать Тимошу домой.

Рома, косо глянув на меня, протянул врачу пачку, щёлкнул зажигалкой.

– Совсем. – Кардиолог жадно курил, не стесняясь ни меня, ни Ромы.

– Что делать будем?

– Пока наблюдать. – Увидев, что я собрался спорить, он покачал головой. – Большего мы сделать всё равно сейчас не сможем – мальчик слишком слаб. Вот список лекарств, – Рома забрал бумажку, – они мне нужны завтра с утра.

Когда Рома вышел, я поймал Альбертыча за руку:

– Спаси его.

Тёмные ресницы хлопнули, скрывая глазки-маслинки, рот скривился:

– Я стараюсь.

Тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений – он действительно старается.

– Я… всё, что надо…

Кардиолог внимательно на меня посмотрел:

– Анна правду сказала? – Мой утвердительный кивок. – Мальчик так важен для тебя? – Ещё один кивок. – А если…

Я развёл руками:

– Всё, что нужно. Всё, что захочешь.

Глаза с извечной еврейской тоской опять занавесились густыми ресницами:

– Я постараюсь.

Он действительно старался – спустя ещё неделю я увидел смущённую мордашку Тимоши в окне третьего этажа. Анечка поддерживала мальчишку и тайком показала мне большой палец. Малёк робко улыбался и махал мне слабенькой лапкой.

Значит, порядочек. Можно готовиться к Новому Году.

«Ийх, как же долго этот чёртов год тянется, но ничего, вот в следующем… И Тимоша учиться пойдёт…»

Интересно, что у меня было с мордой, если мой водила глянул на меня с таким нечитаемым выражением лица, что я чуть было не заржал в голос. Точно, блин, счастье есть! Оно, блин, не может не есть!

Такие дела… – С тяжким вздохом заканчиваю сиё грустное повествование.

– Глеб… – в голосе Тёмы непонятное, – я не знаю, что тебе сказать.

– Да я и сам уже ни хрена не знаю и не понимаю… Я… Да хрен его знает! Блин! Слов нет, одни эмоции!

– Что будешь делать?

– А что надо?

– Ну… мальчишке учиться надо.

– Сам знаю, что надо.

Но тут уж придётся до лета терпеть. Ещё что?

– Одеть его надо, ну там занятие какое-нибудь придумать,… чтобы отвлёкся…

– Какое?

– Ну… – Тёма задумчиво гоняет ложечкой ломтик лимона по чашке с чаем. – А что ему интересно?

– А я знаю?…

– Так узнай! За спрос денег не берут. – Он всё так же задумчиво ковыряется во взбитых сливках и шоколадной стружке, обильно украшающих пирожное-корзиночку.

Тёма сладкоежка. Это я без мяса не могу, а ему шоколадка дороже всего на свете. И поэтому вместо хорошего ресторана мы сидим в кондитерской и лопаем пирожные с чаем.

Странно, наверное, мы выглядим со стороны – интеллигентнейший тоненький Тёма в прикиде а-ля «свободный художник», и я – большой и широченный в цивильном. А на столике между нами чайничек, сахарница, лимон и куча пирожных. Кустодиев, «Купчиха за чаем», мля. Самовара не хватает.

– Глебушка, а найми ему тренера. У него же сердце барахлит, вот и пусть тренируется, крепче будет.

– И какого?

– Ну-у-у-у… у тебя ж в доме бассейн есть, значит, по плаванью…

– Угу, по синхронному.

Тём хрюкает в свою чашку:

– Балбес! Всё бы тебе смехуёчки… – Потом становиться абсолютно серьёзным. – Глеб, ему действительно занятие нужно, иначе он сам себя загрызёт.

– Ладно, с этим решу… – Морщусь, как от зубной боли: – А вот что с этими… делать?

– С кем? – Мгновенное понимание. – А ничего. Сами сдохнут. А ваще, пусть живут и мучаются.

– Так нельзя… их наказать нужно…

Тём лишь качает головой:

– Ты слово Тимофею дал…

– Как дал, так и обратно возьму… – резко отпихиваю от себя тарелочку с недоеденными пирожными – меня уже тошнит от сладкого, и вообще, я хочу нормальную свиную котлету, а от вида бело-розово-карамельного мне всегда было дурно.

– Так нельзя… – Тёма всё так же сосредоточенно сгребает ложечкой розочки с очередного кондитерского шедевра. – Ты слово дал.

– Дал… – тяжким вздохом.

Несколько минут сидим в полнейшей тишине. Я – обдумывая перспективы совместного с Тимошей сосуществования, а Тёма – сосредоточенно и методично поглощая сладкое великолепие.

Встряхнувшись, потягиваюсь:

– Доел? Пошли тогда.

– Глеб, а…

– Можно! – Улыбаясь смотрю, как Тём густо краснеет.

– Ну, тогда немножко, ладно?

– Ладно… только быстрей давай… – Делаю большие глаза официантке, изображая в воздухе лист бумаги. Она понятливо кивает – сейчас принесут счёт.

– Угу. – Тём уходит к стойке выбирать пирожные «на вынос».

Вдруг ловлю себя на мысли, что сижу и глупо улыбаюсь. Сластёна… И губы, как вишенки… А ещё откуда-то в голове вертится невероятное «А он такой…».