На фига попу гармонь...

Кормилицын Валерий Аркадьевич

Жаждущая катастроф и других катаклизмов кукушка, облетев два раза председательский коттедж, нашла окно с металлическими ставнями и уселась над ним на подоконнике второго этажа.

«Как время-то медленно ползет», – вслушивалась она в щелканье маятника на ходиках.

С внутренним трепетом отсчитала десять «ку-ку», которые проскрипела механическая коллега.

«Ворона ее побери, два часа еще ждать, – мрачно уставилась на балдевшего у конуры облезлого цепного пса. – Поинтересовался бы этот плешивый песик, сколько ему осталось жить!»

– К-у-у-у! –

прочистила она горло.

«Не то что у механической монстрихи на часах», – погордилась голосом.

«К-у-у-укла баргебонская, – мысленно плюнул в птичку волкодав, – е-к-л-м… че там дальше-то… «х», что ли? Соседский котенок на мой забор еще влез. Вошь мяукающая…

Ка-а-а-к я ненавижу этих котенков, вот бесполезная нация… То ли дело настоящие дворовые мужики, – усевшись на хвост и задние лапы, выставил вперед широкую грудь. – Эх, у-ф-х-ц-ш-щ… сижу я в темнице сырой, вскормленный в неволе кобель молодой!»

– Семеныч, чего это собака-то воет? – забеспокоилась Нина Матвеевна, выглядывая в окно.

– Да делать нечего, вот и воет, зараза, – лениво ответил с дивана супруг.

В соседней комнате Мари, сидя с книжкой за столом, не столько читала, сколько думала о себе и этом несчастном егере. Душа отчего-то была переполнена смятением и тревогой. Отбросив книгу, Мари подошла к окну и отдернула занавеску. «Легок на помине!» – увидела спешащего куда-то Мишаню.

Узрела егеря и сидящая на подоконнике кукушка.

«Видать, этот пернатый раздолбай выложил своему дрессировщику про бомбу, – в волнении забегала по подоконнику, – нужен он тут, как мозоль на ягодице, все мероприятие сорвет, филин его побери», – стала отсчитывать часовые «кукуи».

Когда механическая чучундра квакнула одиннадцать раз, она, набрав побольше воздуха в грудь, во всю свою луженую глотку завопила:

– Ку-у – ку-у! – и замерла, ожидая дальнейших событий.

Через секунду огромной силы взрыв рванул ее вверх и саданул о край крыши. Не успела она подумать: «Получилось!», как вырвавшееся из окна пламя опалило ей перья, а взрывная волна зашвырнула на огромное дерево в соседнем дворе, с которого наблюдал за событиями осторожный дятел.

– Ты че, мать, в стриптизе собралась участвовать? – вылупился на нее шалопутовский раздолбай. – Или на каруселях в печке гриль каталась? Больничной утки тебе точно не миновать…

Глянув на свое поджаристое голое тело, кукушка стыдливо прикрылась веточкой и потеряла сознание.

Барбос, охренев от взрыва, прикрыл лапой глаза, когда увидел, что в его сторону летит металлическая створка.

«Не грызть мне больше косточек», – тоскливо подумал он, почувствовав рядом с собой удар, скрежет и звон цепи. Открыв через минуту буркалы, он отполз подальше от пышущей жаром металлической створки, попеременно пошевелил носом, ушами, лапами и постучал по земле хвостом. Убедившись, что все части собачьего тела на месте, стал смотреть, как из двери выскакивают перепуганные мужики.

Взгляд его скользнул по замершей в оцепенении Хавронье и остановился на выбитой другой

ставней калитке, в которую вбежал владелец ушастого рыжего ублюдка. «Ща я ему дам!» – прыгнул Барбос, но, как бывало, не повис на цепи.

Он прыгнул еще раз и скосил глаза на оковы, короткий огрызок которых болтался у передних лап.

Егерь пробежал чуть не по его хвосту, но он даже не обратил внимания на нарушителя границы – коли цепь не держит, то он более не цепной пес, а вольный кобель.

«Так, так, так… – сел в классической позе, чтоб прийти в себя. – Может, это сон?» – укусил переднюю левую лапу, и тут до него дошло:

– Свобо-о-да-а! – взвыл ошалевший пес и стал вертеться на месте, не зная, что предпринять в первые минуты условно-досрочного освобождения.

Для начала он не сильно – так, для порядка, знай, мол, наших – укусил Хавронью, чем привел ее в чувство. Завизжав, свинья начала метаться по двору.

«Ну что, что, что делать?» – оглядывался по сторонам бывший «зека».

И тут – прям ему, можно сказать, в лапы – свалилась со второго этажа эта графиня, Альма.

Понюхав ее блестящую шелковистую шерсть, Барбос вспомнил, о чем мечтал многие годы, и оседлал находящуюся в прострации меховую женщину.

«А ведь за это, по словам законоведа Вовчика, – задыхался он от трудоемкой работы, – мне горит 131-я статья УК… От трех до шести лет – за использование беспомощного состояния потерпевшей…» – получил максимальное наслаждение и, пока дама не пришла в себя, пошел на второй круг, чтоб уж было за что нести наказание.

Влетевший за хозяином Бобик, увидев столь коварную измену, только и смог произнести:

– Бо-ор-за-а-я-а с-с-у-у-ка-а!

Сердце его было разбито.

«Лучше бы я сидел в сторожке, а не плыл через реку, чтоб пообедать, – плелся он домой на ставших ватными лапах. – Недотрогу из себя корчила…»

Мишаня, задыхаясь от дыма и прикрывая лицо от огня, бегал по помещениям горящего дома. В одной из комнат он схватил покрывало и на кухне, где механизм вышел из строя и вода брызгала во все стороны, намочил материю.

На Мари наткнулся случайно.

Раскрыв дверь в задымленую комнату, он увидел лежавшую на полу у окна девушку. Рядом с ней валялась раскрытая книга. Встав на колени, Мишаня взял красавицу за кисть руки и уловил слабое биение пульса.

– Маруся, не умирай… – прошептал он, а может, только подумал и, нагнувшись, коснулся губами ее чуть дрогнувших губ.

Накинув влажное покрывало на женское тело, бережно поднял свою ношу и, уже практически задохнувшись, понес ее к выходу, думая лишь об одном – чтоб не потерять сознание и не упасть. Ему показалось, что в задымленном коридоре мелькнул чей-то, удивительно напоминавший Барабаса, силуэт, но решил, что этого не может быть – не то место и время, чтобы правопорядок наводить. Дабы подбодрить себя, стал нашептывать: «Карабас-Барабас, ты одень противогаз».

Выбравшись из дома, Мишаня с наслаждением пил свежий воздух, удивляясь, что жив и практически невредим.