Нарисуй узоры болью...

Владислава

Это было правильно – позволить ей делать то, что только она пожелает, и, возможно, нет никакого смысла придумывать иные пояснения.

Всё будет идеально.

Замечательно.

Всё вокруг затопило странной волной равнодушия, холода и спокойствия – а после мысли вновь вернулись на свои места, и Чума посмотрела на подчинённых с таким же равнодушием, как и прежде.

– Мне не нравится, что твои силы в последнее время практически не подчиняются тебе, - обратилась она к Глебу.

– Я себя идеально контролирую, -

отрицательно покачал головой он, словно демонстрируя неуважение по отношению к Чуме.

Та нахмурилась.

– Не верю.

– Я себя идеально контролирую, - повторил Бейбарсов всё ту же фразу, а его глаза вновь налились слишком чёрным цветом.

Она отпрянула и ещё больше помрачнела, хотя трудно было разобрать хоть какие-то эмоции на мёртвом лице.

Чума вообще не была никогда особо открытой женщиной, а теперь, когда прошло столько веков, это шло даже на пользу.

– Удивительно, что ты всё ещё выполняешь то, что я прошу, - наконец-то протянула она. – Или приказываю.

– А зачем отказывать?

Бейбарсов не изображал совершенно никакого недоумения, да и вообще, Ленке показалось, что ему всё ещё наплевать на то, что говорит Чума. Сама девушка не решилась бы перечить настолько откровенно, но это было личное дело Глеба – пусть творит, что хочет.

– Вы свободны, Елена, - наконец-то своим вечно хриплым и полумёртвым голосом вымолвила Чума. – Глеб, останься.

Бейбарсов никуда не ушёл.

Он смотрел на старуху, словно ожидая от неё чего-то, и склонил голову набок с потрясающим равнодушием, будто б то, что он злил Чуму, приносило ему лишнюю долю хорошего настроения.

– Девчонка, - наконец-то выдохнула она.

– Я не буду её убивать, - отрицательно покачал головой Бейбарсов. – Пусть живёт. Она выиграла.

– Она уникальна.

– И что с того? – Глеб удивлённо изогнул бровь. – Я не собираюсь её убивать, она мне вообще неинтересна.

– Да неужели?

Чума рассмеялась, но Глеб упрямо проигнорировал её, словно то, что женщина могла сказать, осталось для него абсолютно неважным.

Зачем вообще что-то требовать от человека, если у него нет настроения на то, чтобы согласиться на предложение?

– Ты знаешь, что делать, - наконец-то выдохнула Чума.

Глеб кивнул. Не дожидаясь больше ничего, ни единого слова, он спокойно повернулся к ней спиной и ушёл.

Чума рассмеялась.

Скоро всё переменится.

Скоро она будет счастлива, скоро она почувствует что-то такое, что позволит ей стать счастливой.

Осталось несколько месяцев.

Максимум – год.

========== Боль тридцать первая. Церемония ==========

Елена вздохнула, останавливаясь рядом с Шурасиком и в очередной раз поправляя его воротник.

– Ты допустил огромную ошибку, - наконец-то подала голос она. – Я не понимаю, зачем ты вообще говорил о том, что мы с тобой знаем друг друга, более того, что между

нами, возможно, что-то было!

Её голос казался неимоверно возмущённым, да и вообще, на самом деле Свеколт меньше всего на свете сейчас хотела бы афишировать то, что открыл на народное осуждение Шурасик.

Зачем он только делился с этими двумя остальными победительницами тем, что вообще знал?

– Они ведь будут тебя ненавидеть, - продолжала свой монолог Свеколт. – Твои руки, по их мнению, совершенно чисты, и это раздражает их. Выводит, заставляет чувствовать себя ещё большими убийцами, чем они есть на самом деле!

– Прости, - вздохнул он. – Но ведь разве они – помеха? Ты ведь рассказывала о тех планах на Гроттер… А Склепова вообще, кажется, скоро повесится. Что в этом удивительного? Она пережила столько…

– Никто не будет вешаться! – грубо оборвала его Елена. – Они тебе больше не соперницы, запомни это раз и навсегда! И не смей ни с кем делиться подобным мнением, понял? Иначе не видать тебе всего того, что я обещала, как своих ушей!

Она наконец-то успокоилась, но, тем не менее, отвернулась.

Свеколт чувствовала себя сейчас не в своей тарелке в обыкновенных брюках и наглухо застёгнутой рубашке, тогда как на Шурасика пришлось подбирать прекрасный костюм, в котором тот, впрочем, ужасно себя чувствовал.

Вся атмосфера парадности выводила из себя, но Ленка не видела другого выхода – они вынуждены поступать подобным образом.

– Ну что же, - наконец-то промолвила она. – Тебе пора. Церемония не ждёт, и вы должны быть официально оглашены. Иди.

Шурасик кивнул и направился к двери, которая должна была вывести его прямо на ту дорогу, которой он должен был направляться к сцене.

Скоро “Тибидохс” этого года окончательно будет закрыт.

Осталось ещё немного.

***

Гробыня скользнула пальцами по мягкой, приятной ткани, которая, кажется, была слишком яркого цвета.

Её наряд вообще казался достаточно откровенным, а сама Склепова чувствовала себя словно… неполноценной.

Сколько времени на неё потратили после того, как они освободились, стали победителями Тибидохса? Сколько времени приводили в порядок её волосы, которые были практически сожжены, сколько раз перекрашивали?

Склеповой не нравилось её новое красное платье. Оно было слишком настойчивым в своём напоминании о крови.

Почему мужчинам можно одеть чёрное, а ей нельзя? Она была в трауре и не желала ничего делать, но, тем не менее, закон есть закон, и он преследовал её, шагал за нею по пятам и не давал свободно вдохнуть воздух.

Чёртов закон не позволял, к тому же, совершить что-то такое, что она бы хотела сейчас сделать – и Склепова чувствовала, словно петля смыкалась у неё на шее.

От этого было так плохо, так отвратительно, что нельзя было даже спокойно жить дальше, не то что радоваться.