Наркомент

Донской Сергей Георгиевич

Явственный аромат кофе заманил меня в кухню, где обнаружилась уже знакомая мне стервочка с ласковым именем Верунчик. Голоногая, в какой-то невообразимой черной распашонке, разорванной на плече, она уставилась на меня своими бесцветными глазищами и ошеломленно спросила:

– Ты?

– Граф Монте-Кристо, – представился я. – Слышала о таком?

– Это шампанское? Или одеколон? – Верка пятилась от меня все дальше, хотя пистолет я уже оставил в покое, не желая попусту напрягать и без того перепуганную девчонку.

– Классику надо

знать, – наставительно сказал я, невольно вспомнив уроки своей бывшей учительницы. – Ты думала, я на нарах парюсь благодаря тебе, а я – вот он, свободный и очень сердитый. Как человек благородный, я готов тебя простить, но только если ты попросишь извинения очень убедительно.

– Извини, что мало, – злорадно осклабилась Верка и взобралась с ногами на табурет, зачем-то шаря рукой в недрах сверкающей вытяжки.

– Почему дверь открыта? – строго спросил я, целомудренно удерживая взор на уровне Веркиных коленей. Поскольку я нуждался в кормежке и крыше над головой, следовало как-то наладить контакт с подрастающим поколением.

– Гости были, – запыхтела Верка, продолжая копошиться под колпаком вытяжки, отчего ее распашонка неумолимо задиралась все выше и выше. – Погостили и ушли, не попрощавшись.

Глаза никак не хотели ограничиваться коленями, поэтому пришлось отвести их подальше – в окно, за которым маячил серый городской пейзаж под белесыми небесами.

– А где Марина?

– Отдыхает, – пропыхтела Верка, – устала после приема гостей.

С этими словами она спрыгнула с табурета и замерла напротив меня, сжимая обеими руками пузатенький блестящий револьвер с коротким стволом. В кухне было достаточно светло, чтобы заметить в направленном на меня дуле перемычку, которую ставят на газовом оружии.

– «Перфект»? – осведомился я с видом знатока. – Хорошая игрушка. Восьмой калибр. Когда я был помоложе и поглупее – как ты сейчас, – я мечтал о таком же.

Произнося эти обманчиво-миролюбивые фразы, я незаметно шел на сближение с Веркой, примериваясь к направленному на меня стволу.

– Не подходи! – взвизгнула она, заметив, что я оказался чересчур близко, но было поздно.

Слезоточивая струя лишь немного обожгла мне щеку, а вот отключить меня газом после поглощенной натощак водки нечего было и пытаться – алкоголь в таких ситуациях срабатывает как сильнейшее антитоксичное средство. Вот если бы «перфект» был заряжен патрончиками с паралитиком, тогда другое дело, в этом случае валялся бы я на полу, беспомощный и неподвижный. А так на пол отправилась Верка, со свистом проехавшись по гладкому мрамору своей задницей.

Когда я выкручивал ей руку, отнимая опасную игрушку, мне бросилась в глаза грязноватая повязка, наложенная на левое запястье. Склонность к наркотикам и суициду – отличный послужной список для молоденькой девочки, только-только вступающей в большую жизнь. Несладко ей придется без покойного братика-бандюги, подумал я. Нахлебается дерьма, пока не поумнеет, если успеет поумнеть до того, как отбросит

свои длинные ноги навсегда.

– Ты совсем чокнутая или прикидываешься? – осведомился я, глядя на поверженную Верку сверху вниз.

– Не-на-ви-жу! – произнесла она по слогам.

– Меня? – Я изобразил на лице обиду. – Это за что же такая немилость?

– Всех вас ненавижу! – уточнила Верка.

– Человечество? Или мужской пол? Если все человечество скопом, то это называется мизантропия. А если ты не перевариваешь конкретно мужчин, то это говорит о твоих лесбийских наклонностях. Дело поправимое. Сейчас многие выбирают однополую любовь и ничего, не жалуются.

– А-а-а-о-о-у-у! – Верка завыла так отчаянно, что я тут же бросился ее утешать.

– Не плачь, глупая. Я пошутил. Никакая ты не лесбиянка, будут у тебя мальчики, станут тебя на тачках катать, по дискотекам водить.

– На хрену я видала твоих мальчиков! – завизжала она, а дискотеки отправила еще дальше и совсем глубоко. – У нас с Мариной все хотят отнять! Квартиру! Дачу! Машину! Они хотят нас без копейки оставить!

– Кто «они»? – посерьезнел я.

– Козлы эти вонючие, вот кто! Когда Мишаня был жив, они на цырлах перед нами ходили, задницы были готовы нам вылизывать, а теперь… – Она зарыдала еще горше.

– Цыц! – рявкнул я, когда Веркины стенания стали совсем уж неразборчивыми. – Задницу и сама подотрешь, не барыня! Служить собачку обучишь – лучше всего болонку, а не дога. Насчет остального поговорим, когда втянешь сопли обратно и сможешь изъясняться членораздельно. Где Марина?

– В спальне, – проскулила Верка.

– Пойдем, – велел я. – Устроим маленький военный совет.

Подав ей руку, я одним рывком поставил ее на ноги и поволок за собой по квартире.

– Подожди, – вяло упиралась она. – Сначала я должна выпить кофе. Ломка у меня. Организм хоть какой-нибудь дури требует.

– Перебьется твой организм без дури. Некогда балдеть, Верунчик.

В первую очередь мы наведались в прихожую, где она старательно заперла дверь на все замки, потом я направился в спальню. То, что Марина не вышла меня встречать и никак не прореагировала на шум, поднятый ее родственницей, наводило меня на не слишком веселые предположения. И я не ошибся.

Марина лежала поперек кровати лицом вверх и безучастно смотрела на зеркальный потолок, где ее отражение с распростертыми руками казалось парящим над комнатой.

На ней были только короткие чулки да пояс на талии, и все ее синяки, ссадины и багровые кровоподтеки были как на ладони. А еще царапины и следы укусов на груди и шее. Вздутые губы и заплывший глаз выглядели наиболее безобидно на общем кошмарном фоне. Последнее, что я заметил, прежде чем решился открыть рот, это разводы засохшей крови на внутренней части Марининых бедер.

– Мишины боевые друзья? – спросил я, и мне показалось, что мое горло забито песком – так трудно оказалось выдавить из себя первую фразу.