Наркомент
Шрифт:
– Зачем? – угрюмо спросил он, бросая на меня настороженные взгляды через зеркало заднего обзора.
– Ты хотел денежек, – напомнил я. – Устрою тебя с товарищем на доходное место. Стольник в день обеспечен. И все, не задавай лишних вопросов. Скоро сам все поймешь.
– А? – ошеломленно произнес Боцман, когда «БМВ» подкатила к зданию бывшего кинотеатра и остановилась на противоположной стороне улицы. Похоже, удар отшиб ему память. Во всяком случае, гулю на лбу он ощупывал с неподдельным изумлением.
– Приехали, – объяснил я. – Теперь оба скидывайте одежку
– Ты чего? – обеспокоился Вадюля. – Шутка такая, да?
– Что-то в этом роде. Мужской стриптиз с элементами клоунады. Такого в Курганске еще не было, так что успех гарантирован. Утром закажете афишу: «Вадюля и Боцман, весь вечер на манеже». А пока обойдетесь без аншлага. Раздевайтесь и вперед.
Я картинным жестом снял пистолет с предохранителя и откинулся на спинку сиденья, демонстрируя готовность стрелять при первых же признаках неповиновения. Мои спутники с тоской смотрели на расцвеченный веселыми огоньками вход в ночной клуб, на красивые машины, сгрудившиеся там, на праздничную публику, сновавшую между дверью и стоянкой. Им явно не хотелось принимать участие в общем веселье в качестве дополнительного аттракциона.
– Помнишь, как ты отсчитывал мне время? – спросил я у Вадюли. – Так вот, у вас ровно минута. Потом стреляю, даже если вы успеете снять штаны, а носки на вас останутся. Можете вообще не раздеваться – ваше дело.
– Он долбанутый! – взвизгнул Боцман, порывисто избавляясь от куртки. – С такими связываться – себе дороже.
– Десять секунд прошло, – сообщил я ровным тоном. – Бери пример с товарища, Вадюля.
Бросив на меня ненавидящий взгляд, он подчинился и завозился, сражаясь в тесноте с пуговицами, шнурками и «молниями». Честно говоря, в минуту эта пара не уложилась, но я не стал выполнять угрозу. Просто, когда шмотки были сброшены с упитанных тел, я выгнал эти тела на мороз, а одежду милосердно отправил следом.
– Передавай привет шефу, – крикнул я Вадюле, с удобствами располагаясь за рулем «БМВ».
С этими словами я газанул прочь и, честное слово, по дороге я совершенно искренне хохотал – впервые с тех пор, как начались мои злоключения.
6
А ночь уже сгущалась, все сильнее мрачнея перед наступлением утра. Редкие окна осмеливались нарушать своим светом общую темноту, и казалось, что за этими окнами не спят не от хорошей жизни. Вместе с бодрствующими людьми там неслышными тенями перемещались маленькие и большие беды…
Дом, в котором прошли мои детские и юношеские годы, отвык от моих визитов и встретил меня как чужака, отозвавшись неприязненным эхом в подъезде. Изменился я, дом тоже стал другим. Раньше на стенах подъезда царапали любовные послания да маты, которые казались неискушенному поколению верхом крутости. Теперь настенные росписи приобрели специфику негритянского гетто или притона для наркоманов. Под размашистым девизом «Кислота DRUG молодежи» я заметил богатую россыпь окурков «Беломора» – новое поколение выбрало не только пепси, но и
Звонок отозвался заливистой трелью. Давно уже я не тревожил его по ночам, и он упивался нечаянной радостью. Родителей я тоже не баловал своим вниманием, особенно с тех пор, как моя личная жизнь дала трещину: не выносил я, когда они жалостливо смотрели на меня, точно я был смертельно больным или безнадежным калекой. Они разучились меня ждать, перестали спешить на каждый звонок, как это было давным-давно. Наверняка, разбуженные в такой поздний час, испуганно смотрели в темноту и надеялись, что им померещилось: от ночных визитов никто не ждет ничего хорошего.
Пришлось трезвонить еще и еще. Наконец за дверью послышалось вкрадчивое шарканье и раздался настороженный голос отца:
– Кто там?
– Свои, – откликнулся я.
– Игорь?!
Шагнув через порог, я окунулся в полузабытые запахи, среди которых главенствовал неистребимый дух домашних наливок – единственной отрады стареющего пенсионера. Нет, не единственной. Главным хобби отца в последние годы стала водочка, которую он в целях конспирации закрашивал своими бордовыми винами и поглощал в присутствии матери на вполне легальных основаниях.
– Что-то случилось?
В прихожую вышла мать, щурясь от яркого света, и мне показалось, что ей больно смотреть на меня.
– Игорек? Так поздно? – встревоженно спросила она.
– Скорее рано, – уточнил я, проходя в гостиную. – Здравствуй, мама. Здравствуй, отец. Извините, что разбудил вас, но дело срочное.
– Какое дело? – испугалась мать и на всякий случай поискала ладошкой сердце под ночной рубашкой.
– Вам придется ненадолго уехать, – обрадовал я родителей.
– Как это уехать? – обеспокоился отец, бросив взгляд на ряд исполинских бутылей, в которых бродило плодово-ягодное месиво.
– Куда? Зачем? – трагически вторила мама, придерживая сердце уже двумя руками.
– Куда? Пусть будет Владивосток, – спокойно предложил я. – Или какой-нибудь Петропавловск-Камчатский, без разницы. Главное, чтобы вы уехали подальше и покатались подольше. Вот деньги, – я извлек пяток стодолларовых купюр, развернул их веером и выложил на стол. – Собирайтесь – и на вокзал. С билетами, думаю, проблем не будет.
– Какой Владивосток, какой Петропавловск? – растерянно бормотала мать, глядя на меня со страхом, как на помешанного. – Мы сроду там не бывали. Ни родственников, ни знакомых.
– Вот и отлично, – произнес я как можно более оптимистично. – Доедете суток за трое, возьмете обратные билеты и вернетесь назад. А я тем временем все здесь улажу. Закончу кое-какие дела.
Отец, как бы от избытка чувств, приложился к банке с пойлом и вперил в меня пронзительный взгляд:
– Какие дела? Признавайся, что ты натворил, Игорь? Без конца ходят какие-то люди, представляются сотрудниками милиции, спрашивают тебя. Ни днем ни ночью покоя нет!
– Нам страшно, – подключилась мама. – Мы так за тебя волнуемся, Игорек.