Наследие
Шрифт:
— Он сидит на нашем крыльце. У него в руках пачка сигарет, и он курит одну за другой. Он бросил курить, когда я была беременна Тией. Десять лет спустя эта чёртова пачка всё ещё меня беспокоит. Я не заставляла его бросать. Он сам так решил. Либо у него была пачка-заначка (а кто будет прятать пачку сигарет шесть лет?) либо он курил тайком и скрывал это от меня. Зачем?
— В общем, я рассказала ему, что увидела в своём телефоне.
Этот разговор навсегда запечатлелся в моей памяти. Я могла бы повторить его слово в слово и в одно мгновение снова оказаться на том крыльце,
— Они говорят, что аномалии — это врата, ведущие в какой-то другой мир или измерение. В США двенадцать таких врат. Наше вторжение локализовано на пятнадцать процентов. Они думают, что смогут взять его под контроль через сорок восемь часов.
— Всё вышло из-под контроля. — Его голос звучал почти как рычание.
Я протянула руку, чтобы взять его за руку.
Он отодвинулся.
— Мне так жаль, — сказала я. — Я не знаю, что произошло, не знаю, что ты видел, но мне так жаль.
— Я доехал до дома по 90-му шоссе, — сказал он. — Движение остановилось. Всё остановилось. А потом появились эти твари. Они набросились на тех, кто вышел из машин первыми. Потом они поняли, что мы в машинах. Я видел, как они разорвали человека прямо у меня на глазах. Они швырнули его на мою машину. Его внутренности вывалились на стекло. Кишки скользили по лобовому стеклу, а он был ещё жив. Я просто сидел и смотрел, как он умирает.
Роджер затушил сигарету о ступеньку, раздавив её.
— Я просидел там три часа, ожидая, пока меня найдут. Я не знал, живы ли вы с детьми. Я не знал, добрались ли вы до дома или застряли, как я. И всё это время где-то в глубине души я слышал голос, который говорил мне, что нужно выбираться отсюда и позаботиться о жене и детях. Нужно взять себя в руки, выйти из машины и найти вас.
Боже мой.
— Ты добрался до дома. Это всё, чего мы хотели.
Он словно не услышал ни слова из того, что я сказала.
— А потом я подумал: а что, если вы уже мертвы? Что, если я так и не найду вас? И знаешь, что я почувствовал?
Я не могла понять, хочет ли он получить ответ.
— Нет.
Он посмотрел на меня лихорадочным взглядом.
— Я почувствовал облегчение.
— Что?
— Я почувствовал облегчение. С моих плеч свалился груз.
У меня волосы встали дыбом.
— Ты же не имеешь это в виду.
—
Я ошеломлённо уставилась на него. Что мне с этим делать? Как это исправить?
— Конец света. Прямо здесь… — Он развёл руками и обвёл ими улицу. — Всё кончено. Конец. Конец для всех нас.
— Мне кажется, ты всё ещё в шоке.
— Может быть. Но теперь я всё вижу очень ясно. Мы живём взаймы. Таких дыр будет ещё больше. Они просто так не сдадутся. Мы не можем их победить. Я не знаю, сколько нам осталось. Шесть месяцев, год, неделя. Никто не знает.
Я как-то странно оцепенела. Где-то в глубине души я понимала, что он говорит и произносит слова, но ни один звук не имел смысла.
— Я собираюсь прожить оставшееся мне время на своих условиях. Занимаясь тем, чем хочу.
Он замолчал и посмотрел на меня. В этот момент я должна была что-то сказать.
Мой голос звучал одеревенело. Я была так спокойна, сама не понимая почему.
— И чего же ты хочешь, Роджер?
— Не этого.
— А-а.
— Больше нет.
— Есть ли место для меня и детей в этой новой жизни на твоих условиях?
— Нет.
Это слово обожгло меня.
— Мы вместе уже десять лет. Если ты не хочешь жениться, это нормально, но ты не можешь просто перестать быть отцом. Дети знают тебя всю свою жизнь. Они не поймут, Роджер. Ты им нужен. Ты нужен мне.
— Дело не в тебе и не в них. Дело во мне. Мне нужно что-то другое.
— Тия любит тебя. Ной обожает тебя. Этот малыш не может дождаться, когда ты вернёшься домой. Каждый день он пританцовывает, когда видит твою машину на подъездной дорожке. Знаешь, что сказала мне Тия, пока мы ждали тебя? Она сказала: «Не волнуйся, мама, папа убьёт всех монстров».
Роджер покачал головой.
— Я не могу. Я не могу убивать монстров. Я никого не спас. Я просто застыл. И я не собираюсь провести остаток жизни, чувствуя себя трусом.
— То есть ты просто собираешься бросить нас? Что бы ни случилось?
На его лице мелькнуло что-то холодное и жестокое.
— Я имею право быть счастливым. Столько, сколько мне осталось. Я буду наслаждаться своим счастьем, пока могу. С этим покончено. С нами покончено.