Наследник

Кулаков Алексей Иванович

— То мне неведомо, владыко. Лишь знаю, что такое дано.

— Гхе-кха. А что за души такие? Продавшиеся нечистому?

— И это мне неведомо, владыко.

Макарий, пытливо поглядев в глаза царевича, отступился до времени, и разочарованный, и успокоенный одновременно.

— М-да, понятно, что ничего не понятно… А вот насчет того, чтобы скреплять клятвы. Это как?

В этот раз мальчик на отца оглядываться не стал, довольно равнодушно ответив:

— Если во время крестоцеловальной клятвы крест будет в моих руках, то отринувший присягу заплатит за то жизнью, или долгими муками.

Судя по взглядам взрослых, которыми они обменялись, головы у них уже шли кругом,

и спрашивать что-то еще они попросту опасались. Переварить бы то, что уже услышали!.. Впрочем, царственный отец хотя и слушал сына более чем внимательно, но раздумывал явно над другим, время от времени с силой сжимая резные подлокотники креслица или теребя кончик рыжеватой бороды.

— Хорошо, Митя. Возвращайся к своим занятиям.

Поправив чуть-чуть перекосившуюся тафью на сыне и ласково поцеловав в щеку, царь проводил его до выхода из светлицы. Вернулся, тяжело осел на свое место и уставился на вернейшего из сподвижников и мудрейшего из соратников. Того, кто наставлял и утешал когда-то его самого, посильно ограждая от множества обид, чинимых сироте властными опекунами. Не раз находившего правильные слова и своевременный совет… Им многое предстояло обсудить.

* * *

— Говори.

Дьяк, официально приставленный к наследнику дабы облекать все его желания в правильные и доходчивые словеса для мастеровых людишек (а неофициально — глядеть, внимать и запоминать), послушно склонился, одновременно снимая обвязку с небольшого свитка:

— Первым делом было указано изготовить клиновую давильню общим весом в тридцать три пуда, из свиного железа. Исполнено мастерами Бронного приказа по рисункам Димитрия Иоанновича. Вторым — особливые бумазейные мельницы, валки для кручения и иную ремесленную утварь, по рисункам его же руки. Сей урок исполнили в царских мастерских. Так же было приказано доставить в бумагодельню мела, рыбьего клея, конопли и льна, а из лабазов Аптечной избы…

Повинуясь небрежному взмаху руки великого государя, дьяк понятливо опустил неинтересные мелочи:

— Уроки мастеровым людишкам задавал сам, на скудоумных не серчал, а с немалым терпением наставлял их в новом деле. Иной раз, примера для, и своими ручками белыми марался. А перед тем как бумазейное тесто в лотки лить, тако же сам все перещупал и проверил. Да и потом что-то непонятное делал, перед тем как шелковые платы с листами в давильню закладывали.

— Угум. И что, хороша ли бумага вышла?

— Про то мне неведомо, великий государь — Димитрий Иоаннович указал без него листы не вынимать, а пуще того рядом с давильней охрану учинить, чтобы его труды кто по недомыслию не испортил.

— Ступай.

Вновь небрежно шевельнув пальцами, властитель Московского царства отослал прочь верного слугу, и позволил себе немного помечтать. Если у сына получится с этой его новой бумагой (дай-то Бог!), то значит получится и все остальное. Драгоценный фарфор, чья стоимость равна его же двойному весу в серебре — а зачастую и в золоте! Стекло листовое и посудное, большие зеркала, добрая сталь… Представив, как наполнится его казна, великий князь не удержался и вскочил на ноги, нервно заходив по Кабинетной комнате. Полная казна — это скорое завершение строящихся засечных черт на границе с Большой ногайской ордой и крымчаками, и начало сооружения новых. А так же малых крепостиц и острогов для пограничных сторожей. Появится добрая земля для испомещения верных служилых людей, меньше будут угонять в полон черносошный люд, легче станет стеречь окраины державы… Будет много хорошей стали — появится много добрых сабель, пищалей, фузей и крепких доспехов. А значит, битвы с литвинами и поляками будут забирать

меньше православной крови! Да и воеводы перестанут постоянно жалиться, что вороги-де лучше вооружены и защищены. Одна мысль цепляла другую, разум десятками перебирал самые соблазнительные идеи — пока Иоанн Васильевич не выдержал, и едва ли не бегом отправился в Крестовую, молиться и успокаивать свой дух. Сколько пролетело времени за этим занятием, он не считал, а личная челядь и ближные бояре беспокоить своего повелителя не осмелились, вполне разумно опасаясь вызвать на себя его гнев…

— Отец!

Что не осмелились сделать родовитые бояре, с легкостью сотворил юный наследник, буквально светящийся от радости и удовольствия — а следом за ним в святая святых Теремного дворца, царский Кабинет, с заметной робостью и смущением ступил и его подручник, Мишка Салтыков.

— Батюшка?..

— Здесь я, Митя, здесь. Никак похвалиться пришел, разумник мой?

— Да!

Глядя, как его вечно сдержанный сын открыто улыбается, по-доброму усмехнулся и сам государь.

— Ну хвались.

Не дожидаясь иных понуканий, отпрыск оружничего поспешно положил на стол большой тряпичный сверток. Развязал несколько узлов, едва удерживаясь, чтобы не помочь себе зубами, разметал в стороны неказистую посконь…

— О как!

В унизанных перстнями пальцах появился первый лист новой бумаги. Снежно-белый, плотный и одновременно гладкий, с удивительно ровными краями. А ко всему еще и гораздо прочнее обычного — ибо рвался гораздо хуже и с большей неохотой, чем обычная бумазея. Первый лист сменил второй, почти во всем повторяющий первый. Кроме нежно-лилового цвета. Третий отдавал зеленью, четвертый был явственного золотистого оттенка. Пятый опять был белым, зато в него узенькой дорожкой (по самому краешку) впечатались цветочные лепестки. На шестом, отливающем красным, в правом верхнем углу обнаружилась небольшая ромашка, удивительным образом ставшая одним целым с бумажным листом.

— По десятку листов каждого цвета, батюшка, и три дюжины белых.

Попробовав, как пишется на новинке, Иоанн Васильевич был приятно удивлен.

— Изрядно, весьма изрядно.

— Батюшка. Чтобы чужеземцы всякие не переняли секрет новой бумаги, надобно амбар, где ее льют, крепко сторожить. А лучше и вовсе, разобрать давильню, рамки и прочее, и умножив в числе, собрать в Александровской слободе, где и выделывать под неусыпным…

Легким движением сбив с сыновьей головы тафью, отец взьерошил тяжелую гриву волос:

— Хо-хо-хо, никак яйца курицу учить вздумали?

Заметив, как обиженно насупился отпрыск, царь слегка прижал его к себе:

— Ну-ну. Давно уже все приказы отданы, и людишки верные для присмотра подобраны. А насчет слободы, это ты молодец, славно придумал.

— А еще, батюшка, можно выделывать особливую бумагу для челобитных дел: с тисненым узором, изукрашенную державным орлом — и указать, чтобы все прошения были писаны только на таких листах. И духовные тако же, и купчие.

— Зачем же это?

— А цену той орленой бумаге из государевой мастерской, положить в копейку за лист.

— Так.

Задумчиво повертев один из листов в руках, и примерно прикинув, сколько просителей бывает в Челобитном приказе всего лишь за один месяц, Иоанн Васильевич едва не прослезился от гордости: ну что за умница сын у него растет! Ведь на пустом же месте, можно сказать, придумал, как казну пополнить!..

— Чего мнешся, сыно? Никак, еще чего полезного измыслил?

— Ну…

Ужасно знакомым в своей небрежности жестом отослав подручника подалее, царевич прильнул к отцовскому уху. Только и слышно было, что обрывки тихих фраз: