Наследник
Шрифт:
Только на десятый день пути корабли наконец-то добрались до причалов родного Мурома. Изрядно уставшие после многодневного махания веслами, дружинники не спеша выбирались на берег — и с удивлением смотрели на тихий город, встречающий их запертыми воротами. Попасть от реки прямо в детинец они не смогли, а потому пошли к Кожевенным воротам, выходящим к самой обширной слободе — тем более что большинство причалов стояли именно тут, у торговых амбаров и рыбного торга. Вымотанные долгой дорогой воины громко пока что не роптали, но уже начали выказывать сильное недовольство.
Кожевенные
— Чего-то я не понял, — первым высказал общее мнение Журба и перебросил щит из-за спины в руку. — Князь Вышемир ждет набега — али от нас порешил отгородиться?
Но тут мост с недовольным скрипом пополз-таки вниз, с треском вмял опорную жердину в край рва. Так же медленно и скрипуче разошлись створки, и навстречу победителям разноцветным потоком хлынула счастливая толпа:
— Белояр! Валибук! Ждан! Первуша! Гвезояр! Вукомил! Милый! Любый мой! Желанный! Папка! Пап! — Женщины, дети вламывались в неровную ратную колонну, вешались дружинникам на шеи, целовали, обнимали, плакали, выдергивали к себе и окружали, прижимались к широкой запыленной груди.
В общей радости горожане совершенно забыли о своем князе. А он тоже вышел навстречу дружине — один, без охраны. Спокойно обнял Святогора:
— Рад видеть тебя, брат. Добрые вести примчались раньше тебя. Ты опять покрыл себя славой.
— И я рад видеть тебя, брат. — Княжич, обнимая, дружески похлопал Вышемира по спине. — Коли ждал, чего же врата запер?
— Сам понимаешь, брат. Дружины в граде нет, а на реке — ладьи с бесчисленной ратью. Тут осторожность не помешает. Мало ли, случаем кто захотел воспользоваться? Как поняли, что свои, так уж и встретили честь по чести. Вечером пир хмельной на всех устроим! Ныне ужо повелел угощение готовить, погреба раскрывать, быков-кабанов резать.
Ротгкхон от этой болтологии только презрительно скривился. Нужно быть совсем слепым, чтобы не понять: князь младшего брата боится до ужаса. И баб с ребятишками выпустил вперед потому, что, облепленные малышней и девками, дружинники ни на какую сечу не способны. И потому именно сейчас, когда победители вполне могли отказаться склонить головы перед отсидевшимся в городе князем — именно сейчас было важно лишить их единства и боеспособности. Вечером, на пиру — настроение будет уже совсем другим.
— Лесослав!!! — Какая-то девчонка, мелькнув через мост, внезапно повисла у него на шее, покрывая лицо поцелуями: — Лесославушка мой! Живой, целый! Милый мой, родной!
— Зимава! — Он обнял и прижал к себе девушку, крутанулся, заставив ее взвизгнуть, и поцеловал по очереди в оба зеленых глаза.
Грешным делом, за время долгого похода, он успел подзабыть, что у него на этой планете имеется законная супруга. Тем более что замужество длилось раз в десять меньше, нежели осада Ондузы. Но его соратникам знать об этом, разумеется, не следовало.
— Родный мой, желанный… — Она прижалась щекой
Она встрепенулась, сцапала его своей загребущей ладошкой за руку, потянула:
— Пойдем!
Ротгкхон неуверенно оглянулся и понял, что других ратников точно так же растаскивают их жены, дети и невесты. Дружина несла такие стремительные и сокрушительные потери, что булгары умерли бы от зависти.
— Княже! — в последней надежде окликнул он Святогора, но его воевода лишь кивнул с предательской доброжелательной улыбкой:
— Все понимаю, иноземец. Ступай. Вечером к пиру не опаздывай!
Вербовщику оставалось только сдаться и пойти за супругой.
У Зимавы же отлегло от сердца — ее леший уцелел в походе, не сгинул, не покалечился, вернулся. Лада-покровительница услышала, сохранила, уберегла.
— Куда мы идем-то?
— К схрону, — оглянулась девушка. — Как в детинце било ударило, мы, как уговорено, мешки с припасами съестными похватали да в детинец побегли. Чаруша с Пленой там пока и сидят. Я одна встречать тебя побежала.
— Дядя Лесослав!!! — Сестры, как оказалось, все-таки вышли навстречу. Чаруша, увидев вербовщика, бросилась к нему. Плена подошла молча и спокойно, но тоже обняла.
— Тогда домой, — решила Зимава. — В схроне нашем токмо вяленое все, сушеное и греча. Не испортится. А дома печь еще горячая должна быть. Я ее второпях залить позабыла.
— А-а-а… А вещи остальные где? — забеспокоился Ротгкхон.
— В подполе под мусор сырой прикопала. Коли не знать, ни в жизни не найти! И от пожара не испортится. Я покажу.
— Умница, — признал Лесослав.
— А то! — гордо вскинула подбородок Зимава, продолжая вести его за собой прямо посередине улицы.
В печи, как оказалось, еще даже угли уцелели, но разводить огня снова девушка не стала — топка и так была достаточно горячей. Залив водой все горшки, что были в доме, она сунула их в черный зев, отнесла на кухню низкую кадку, в которой обычно стирала, отерла руки о домашний сарафан — все равно он был простой, повседневный.
«Раньше милостью радуницы хоть какую одежонку было найти, а ныне и простая есть, и нарядная, и праздничная, — вспомнилось ей. — И все благодаря лешему. Так чего горевать?»
— Ой, Лесослав, — спохватилась Зимава. — Ты же, мыслю, голодный с дороги! Сейчас тушенки, капусты и яблок моченых достану, в холодке стоят.
— Пир вечером, там наемся, — остановил ее Ротгкхон.
— Ну, тогда капусты хоть отведай, дабы брюхо пустым не оставалось. Я поутру порубила, присолила, ныне аккурат сок должна дать… — засуетилась Зимава, нашла за печью деревянную миску, метнула на стол. — И это… Раздевайся. Вон одежа-то какая. Постираю ныне же. Ой, забыла! Пока ты в грязном, давай в подпол спустимся, тайник покажу. Заодно и рубаху твою красивую достану. Ту, что с золотом вся. Не в рубище же тебе на пир княжеский идти? Опосля и переоденешься. Сейчас, вода в печи согреется, помоешься. Баню топить долго…