Натали

Ливадный Андрей Львович

Оказывается, его разум приобрел свойство запоминать мельчайшие детали происходящего вокруг — рассудок не мог выйти из привычного ритма миллисекунд, он оценивал происходящее на уровне подсознания, фотографически запоминал увиденное, а затем, едва ли ощущая течение процесса, анализировал весь объем полученной информации, выстраивая четкую картину понимания окружающей послевоенной действительности, где выросло не одно и не два поколения людей, не ведавших войны, людей с иной психологией, другим мировоззрением, для кого он — человек из прошлого, обломок

войны, такой же чуждый, непонятный, жутковатый, как установленный на постаменте, снабженный поясняющими табличками выгоревший дотла остов серв-машины.

Понимание пришло, будто вспышка, но Андрей не противился, лишь все острее чувствовал: ему как воздуха не хватает второй составляющей… кибернетической системы.

Словно он потерял половину себя самого.

Наверное, не редкий случай, — подумалось Земцову. — Наверняка психоаналитики могут поставить мне какой-то диагноз.

От такой мысли опять стало неспокойно на душе.

Займись, наконец, делом, — огрызнулось в ответ подсознание.

Приближалась полночь, когда он завершил анализ доступной через компьютерную сеть информации.

Рассудок продолжал работать, как в бою, четко, недвусмысленно трактуя факты, фиксируя выводы, выстраивая цепочки причин и следствий, — оказывается, столкновения с сервомеханизмами Альянса научили его разум не только обработке данных на тактовой частоте боевых сопроцессоров, но и… психологии, ведь каждый бой являлся психологическим поединком с вражеским пилотом или — того хуже — сохранившейся на носителях «Одиночки» матрицей давно погибшего человека.

Для себя Андрей сделал один вывод: мотивация человеческих поступков одинакова, что на войне, что в мирной жизни, но сами действия несут различную степень остроты и свободы проявления движущих чувств.

Все оставалось на своих местах: и честь, и совесть, и трусость с ненавистью, подлость и благородство, но там, среди ада техногенного противостояния, где жизнь висит на волоске, человек раскрывается, словно обжигающий ветер смерти сдувает с него тонкий, обманчивый слой мимикрирующего состава «хамелеон».

В мирной жизни иначе.

Здесь чувства упрятаны глубоко, они сильны, неизменны по сути, но скованы многими «нельзя».

И к этим нельзя — будь то буква закона или психологический комплекс — каждый приспосабливается по-своему, редкость, когда человек ведет себя открыто, большинство же ищет лазейки, блуждая в полутонах, стремясь к потаенным целям, не открывая своей сущности, либо, не выдержав, погружается в суету будней, скользя по пути наименьшего сопротивления.

Обычные люди, обычная жизнь, которой его лишила война.

Не суди и не судим будешь.

А как поступать?

В данный момент Андрей думал не о людях вообще и даже не о населении Элио в частности.

Его мысли были направлены на руководство управляющей компании, где два десятилетия

крутились заработанные его кровью деньги.

Мирная жизнь…

Конечно, он не смог остановиться на общедоступных фактах — с его знанием киберсистем, интуитивной привычкой к контакту с ними, было наивно полагать, что Земцов не копнет глубже, выходя за границы дозволенного, в глубь корпоративной сети, где хранились данные иного толка, не всегда соответствующие, а чаще — противоречащие официальной статистике.

Оказывается, на войне можно зарабатывать, причем неплохо.

Сфера строительной деятельности являлась лишь удобной маскировкой, своеобразной крышей, под сенью которой процветал иной бизнес.

Андрей достаточно глубоко вник в его структуру, чтобы соотнести теневую деятельность «Нового Века» с последними жесткими постановлениями президента Элио, направленными на восстановление законности, и сделать единственный вывод, до которого, вероятно, еще не доперли аналитики криминально-коммерческой структуры: их дни сочтены. Новые законы, призванные обуздать дикий бизнес, проросший на кровавой ниве войны, показались Земцову справедливыми. Он не сомневался и в дееспособности существующей власти — Антона Эдуардовича Вербицкого, своего ровесника, бывшего адмирала флота, а ныне — президента Элио, он знал лично и уважал как порядочного, честного человека.

Адмирал церемониться не станет, подумал Земцов, устало прикрыв глаза. «Новый Век» явно зарвался, надеясь на продолжение хаоса. Значит, активы «строительной» фирмы вскоре будут арестованы вкупе с руководством, если оно не успеет вывести капиталы и скрыться в неизвестном направлении.

Деньги.

Непривычное слово. Он отвык от него.

Вот и первая нотка мирного эгоизма змейкой вкралась в рассудок: нужно срочно, не теряя ни минуты, переводить личный капитал на счет в центральном банке Элио.

Он не собирался продолжать войну.

Государство само справится с поставленными задачами, без его помощи и участия. Тут бы разобраться с самим собой, — мысленно вздохнул Земцов.

Открыв глаза, он взглянул на часы.

За полночь.

Офис «Нового Века» открывается в девять.

Андрей представил себе лицо Эбрахама, а рядом воображение нарисовало еще несколько серых, безликих пока фигур, которые сделают все возможное, чтобы не дать ему совершить перевод средств.

Хватит ли у него выдержки для морального противостояния?

Вряд ли.

Сорвусь…

Он мгновенно представил себе эту сцену: несколько часов скользких, изнурительных переговоров, затем, осознав их бесполезность, будет, обязательно будет попытка силового давления — они привыкли брать на испуг, в конечном итоге четыре миллиона с хвостиком для этих людей достаточно веский повод, чтобы вообще убрать неожиданно вернувшегося живым офицера.

Земцов ничего не мог поделать с собой.