Навсегда
Шрифт:
На следующий день он заехал за ней на работу — с этого вечера жизнь Федора изменилась. С Викторией они стали встречаться два раза в неделю у нее на даче.
Шура сердцем чувствовала, что в ее жизни с Федором что-то происходит — как будто червь точил изнутри их такую на первый взгляд счастливую жизнь. Но она не имела привычки что-то выяснять — она тихо переживала, когда Федор возвращался поздно, казался каким-то слишком оживленным и уходил к себе. В такие дни он был неразговорчив.
Однажды они шли с Шурой по супермаркету, и вдруг какой-то мужчина обратился к Шуре как к старой знакомой: “Привет, Шурка! Не пригласишь на чай?” Он был явно пьян, и Шура, вспыхнув, отошла
— Это тебе, как ты просила, — ласково сказал он.
Шура сама развязала ленточку и увидела экзотические трусики. Федор внимательно на нее смотрел. Он ждал. Шурка изменилась в лице, и вместо радости на нем появилось страдание. Она разрыдалась, выбежала из комнаты и заперлась в ванной. Федор кинулся за ней и стал стучать в дверь, как бешеный. Она не откликалась. Тогда он попытался силой открыть дверь. Она не поддавалась. Он побежал за инструментом, и в этот момент в ванной что-то упало с грохотом. Он обомлел. Он кинулся к двери и с силой ногой со всего маху толкнул дверь. Она не открывалась.
Федор выбежал на лестницу и стал звать на помощь. Из соседней квартиры выскочил сосед Сергей, и они вместе взломали дверь ванной. Прошло каких-нибудь семь минут. На полу ванной лежала Шура, в руках у нее была зажата коробка. Федор бросился к телефону. “Скорая” приехала быстро. Шура была еще жива, ее положили на носилки. Федор поехал вместе с ней. Он всю ночь промучился в приемной, когда наутро медсестра сообщила, что ничего не смогли сделать, слишком сильная доза. Федор, не помня себя, бросился в палату. Врачи преградили ему путь и попросили взять себя в руки.
Когда он вошел в палату и подошел к кровати, где она лежала, врачи открыли ее лицо. Оно было как живое. Федор упал на колени и разрыдался. Ему дали успокоиться и проводили до двери. Он посидел в приемном покое и перед уходом спросил, когда можно забрать тело. “Позвоните по этому телефону”, — сказала дежурная и протянула Федору бумажку.
Жизнь Федора закончилась, он шел, не помня себя, и ноги привели его в тот самый двор, где они с Шурой познакомились. Он вспомнил, что тут живут его родители. Он прямо пошел к ним, и, когда мать ему открыла дверь, увидев его, она вскрикнула:
— Что случилось?
Он, ничего не говоря, пошел к себе комнату и, плюхнувшись на диван, зарыдал. Мать подошла к Федору и, погладив по голове, сказала: “Все успокоится”.
Потом пили чай, и Федор рассказал про Шуру. Мать молча на него смотрела и не могла вымолвить ни слова.
Похоронили Шуру рядом с ее матерью. Народу никого не было. Еле упросили, чтобы похоронить не за оградой, как обычно поступают с самоубийцами.
Зачем она это сделала? Этот вопрос не давал Федору покоя. Он слышал, что дочери повторяют судьбу матерей, и не верил этому. А теперь поверил. Как должна была страдать Шура, чтобы решиться на такое, но она никогда ничего не говорила. Крепко держало прошлое ее в своих тисках, а кто бы мог подумать. Чудес в жизни не случается, нам только кажется, что они возможны. Все в жизни обусловлено нашим рождением, нашей жизнью, и память управляет нашими поступками, и только кажется, что прошлое ушло, — оно в нас, с нами, мы каждую минуту этим прошлым становимся.
Время шло. Федор изредка навещал могилу Шуры и содержал ее в порядке, и вот однажды он почувствовал,
Жил он в той же квартире, в которой они с Шурой были счастливы. Вернувшись домой с кладбища, он выпил коньяку, и на душе у него стало легче. Он вспомнил непонятно почему Веру с юга. Стал искать ее телефон и очень разнервничался, когда его не сразу нашел. Он набрал номер. И вдруг почувствовал, как сердце его заколотилось, забилось, комок подступил к горлу, когда рядом с собой услышал голос Веры, которую оставил с ее любовью к нему. Тогда ему казалось, что ничего у них не получится. Вера не могла скрыть радости, услышав голос Федора.
— Ну, как у тебя? — спросил Федор, явно волнуясь.
— Много перемен. Я развелась, живу с дочкой. В основном все в порядке, — ответила смущенно Вера. — Ну а ты?
— Я одинок, — начал флирт Федор, и вдруг что-то пришло ему в голову, и он спросил: — А дочь — моя?
Вера молчала.
— Моя дочь? — повторил Федор.
Вера ничего не отвечала.
— Можно я к тебе приеду?
Вера спросила:
— Надолго?
И Федор, недолго думая, ответил:
— Навсегда.
4.
Как только он произнес это слово, ему стало не по себе, он вспомнил, как он ее фактически бросил, неинтеллигентно, грубо и с тем же словом “навсегда”, было ли сказано, или оно только внутри где-то осталось осадком неудобства, чего-то нехорошего, чему этим словом он как бы положил конец тогда… А теперь? Ему оттого стало нехорошо, что он понимал, что говорит неправду, и в этом была какая-то театральность, в этом его слове “навсегда”, и отголосок прошлого больно кольнул его в самое сердце. Он резко повесил трубку и понял, что это его очередной трюк с Верой, которую он фактически не помнил, и эта его грубость была естественна, и это почувствовала Вера, и, конечно, как всегда с ней случалось в жизни, на этот раз луч надежды осветил ее скучную, одинокую, интеллигентную жизнь. А вдруг? Может быть, что-то произошло за эти годы, раз так неожиданно отец ее ребенка, любимый ею когда-то мужчина вдруг захочет действительно приехать, повидать ее, познакомиться с дочерью, которая заканчивала школу. А если он привяжется к ней той разумной силой, которая годами удерживает людей друг около друга? Она горько заплакала от полной уверенности, что в очередной раз жизнь поманила куда-то, а ничего не будет и все как прежде останется: она останется одна со своей истомившейся одинокой плотью, о существовании которой она уже перестала думать как о чем-то вещественном. Эти мысли нашли ее сразу, и неожиданно, так прочно, казалось, стоявшая на ногах, она почувствовала свою полную беззащитность перед своим прошлым, всю ее теперешнюю жизнь окрасившим в мрачные серые тона.
Мы не признаемся себе всякую минуту, что проживаемая нами жизнь не та, которую мы себе представляли. Не всякий осмеливается признаваться себе, что полностью утратил связь со своей настоящей сущностью, что потерял себя на тернистой дороге, не нами выбранной, но нами проходимой с видом гордым и независимым, и не всякий может с этой ему выпавшей судьбой поспорить всерьез.
Федору было неловко, когда он почувствовал ту прошлую зависимость от него, которую с годами Вера не смогла преодолеть. А что если это его судьба? И он, не думая уже ни о чем, решил, как он всегда делал, когда ему было одиноко, развлечься.