Не погаси огонь...
Шрифт:
– Помещение?.. Как думаете, Иоахим, может быть, там, наверху, над типографией?.. Посмотрите с товарищем – и сразу решим. – Протягивая руку, улыбнулся. – Отныне и до завершения вашим вопросом будет заниматься товарищ Гавлена. Если возникнут затруднения, разрешим их вместе.
Они оставили кабинет и, не выходя во двор, по внутренним лестницам и коридорам стали подниматься наверх.
– В этой части здания – редакция «Право лиду», – объяснил на ходу Гавлена.
Они одолели узкую лестницу с железными перилами и оказались на самом верхнем, под крышей, пятом этаже. Любопытно: снаружи Народный дом был
– Сколько будет гостей?
– Думаю, не более тридцати.
– Здесь вы сможете разместиться? Конечно, если мы уберем кассы?
Пятница подошел к окну.
– Это двор с Гибернской улицы, откуда мы пришли?
– Нет, второй двор. Отсюда выход на улицу Цельнице.
– А те ворота?
– Из нашего дома пять выходов на разные улицы, – понял секретарь. – Но вы не беспокойтесь, достаточно будет и одного.
– Все же лучше, когда пять, – отозвался Альберт.
Он оглядел помещение. Желтый проем двери. Желто-коричневый каменный пол. Салатного цвета стены с нехитрым орнаментом по карнизу. Три широких окна. В нижние створки вставлены матовые стекла. Чугунные, начищенные до блеска калориферы. В углу витая металлическая вешалка. По стенам – фотографии в деревянных темных рамах. Он подошел поближе. На одной – рабочие во время митинга. На других – виды Праги. Матовые плафоны под потолком сеяли спокойный свет.
– Вполне подходит. – Он еще раз обвел взглядом комнату. – Но меня беспокоит: где разместить товарищей на жилье?
Иоахим стал у открытой кассы, начал выбирать и привычно складывать свинцовые литеры.
– Как я понял, многие, из ваших будут без паспортов. Дело в том, что в наших отелях от постояльцев требуют паспорта. Но можно договориться с Франтой… И в Жижкове – это пролетарский район Праги, знаете? – есть два подходящих отеля, оба принадлежат нашим товарищам: «Тихий» и «Мишка». Правда, там не ахти как.
– О чем разговор? Лишь бы койка на ночь.
– Зачем «лишь бы»? Все будет хорошо. Не понравится в отелях – разместим по домам. Каждый рабочий будет рад принять русского гостя. У нас в Чехии с большим уважением относятся к русским революционерам. А вашего царя ненавидят не меньше, чем австрийского императора. Может быть, еще больше: такого кровавого деспота мир не видел!
– Я-обратил внимание: на улицах много полицейских. Гораздо больше, чем в прошлый мой приезд, – заметил гость.
– Пусть и это вас не беспокоит, – добродушно отозвался Гавлена. – У нас хорошие отношения с полицейскими. Некоторые сочувствуют социал-демократам, помогают нам. Даже предупреждают, если власти что-нибудь затевают. Им главное, чтобы был порядок. Черта-дьявола, лишь бы никаких демонстраций и выступлений. Мы позаботимся, чтобы полицейские не мешали и вам.
– Тогда, кажется, все отлично, – с облегчением проговорил Пятница. – Быстро все уладили, я даже не ожидал. Договоримся так: о сроке я сообщу. Пока же никому ни слова.
Иоахим Гавлена согласно кивнул.
Пятница спустился в «Красный салон». В опустевшем зале в углу за столиком одиноко томился Антон.
– Вставай, поднимайся, рабочий народ! – проговорил, подходя, Пятница, и Путко понял, что он обрадован. – Пора и
– Уже уезжаем? – Антон не мог скрыть огорчения: побывать в Праге – одном из красивейших городов мира! – и ничего не увидеть… – Задержаться хоть на день не можем?
– Нет, – голос его спутника стал деловит и сух. – Мы как можно скорей должны быть на месте.
Антон понял: они поедут не назад, не в Лейпциг. Но куда, спрашивать не стал.
Однако на этот раз ему повезло – последний поезд уже ушел, и им ничего не оставалось, как ждать утра.
– Давайте не спать всю ночь?
Пятница согласился.
Они снова спустились вдоль площади, такой же оживленной, как и в час их приезда, пересекли «золотой перекресток» и углубились в узкие улочки, кое-где призрачно освещенные газовыми рожками. Их обступили старинные дома с символическими знаками и гербами над подъездами, с затейливыми лепными украшениями. Казалось, они очутились среди театральных декораций. Одна из улочек вывела их к Староместской ратуше. Перед нею собиралась толпа. Все задирали головы. Антон увидел на выложенной из грубого камня стене куранты. Прошло несколько минут. Одновременно с первым ударом открылись шторки на окошках, расположенных над циферблатом, и одна за другой стали появляться фигурки апостолов. На мгновение они застывали, отвешивали поклон и скрывались в нише. Едва затих последний удар, как толпа загомонила, полуночники начали разбредаться в разные стороны.
Как и вечером, только реже, дребезжали трамваи. Усердствовали дворники, в белых, до пят, фартуках; уже собирались на рыночной площади торговцы со своими товарами. От дома к дому шагали, призывно крича, лоточники; в чугунках кипела в масле колбаса, на жаровнях обугливались каштаны.
– Отсюда рукой подать до Карлова моста, – показал Пятница. – А там и Градчаны.
Еще по одной живописной улочке они выбрались к набережной Влтавы, прошли под сводом башни. На Карловом мосту вдоль парапета теснились черные фигуры чешских королей. А впереди, под самой луной, обрисовывались дворцы, увенчанные острыми шпилями, – прославленный Пражский град…
Уже под утро, едва волоча ноги, они остановились у небольшого ресторанчика на какой-то из улиц на Виноградах.
– «У калиха», – прочел спутник Антона и перевел: – «У чаши». Не грех и нам пропустить напоследок еще по кружке пива.
Прозвенел колокольчик, и они оказались в зале с низким потолком, тесном от тяжелых столов и скамей. За стойкой возвышался бармен в черной шапочке с золотыми зигзагами. Из пышных его усов торчала длинная трубка.
За окнами уже должно забрезжить, а свободных мест на скамьях нет, и бармен, посасывая трубку, непрерывно наполняет кружки.
– Два пильзня! – показал пальцами Пятница, бросил на мокрую стойку монетку.
Потеснив завсегдатаев, они расположились за столом.
Со всех сторон текла мелодичная, чем-то похожая на детскую, речь. Антон никак не мог уловить характерную особенность ее, пока не понял – чехи делают ударения на последних слогах слов и удлиняют, напевно растягивая, гласные звуки. Язык казался ласковым.
От стены неслись звуки, исторгаемые осипшим оркестрионом. Над музыкальным ящиком, в раме с грязным стеклом, висел портрет императора Франца-Иосифа.