Не погаси огонь...
Шрифт:
– Следует особо отметить удачные ликвидации в Москве и Петербурге, – оторвался от листов доклада Макаров и бросил невидящий взгляд в зал. – Я имею в виду аресты особоуполномоченных Ленина – большевиков «Захара» – Бреслава и «Семена» – Шварца.
Заварзин и фон Коттен сидели рядом. В кулуарах перед началом совещания они обменялись любезностями, и со стороны могло показаться, что это два закадычных друга – водой не разольешь. Лицо Заварзина, не утратившее летнего загара, дышало здоровьем, резко контрастируя с синевой впалых припудренных щек Михаила Фридриховича. Однако сейчас начальник столичного охранного отделения не испытывал обычной зависти и жгучей ненависти к своему московскому коллеге. В любезных фразах, обращенных к нему, сквозила даже
Да, после того как ему были пересланы из департамента сведения о том, что «Семен» должен со дня на день появиться в столице, полковник сам проинструктировал филеров. Агенты наружного наблюдения, как «Отче наш», вызубрили приметы злоумышленника: «25 – 30 лет от роду, выше среднего роста, худой, продолговатое загорелое лицо, брюнет, волнистые волосы, глаза карие, усы, борода бриты, напоминает собой южанина, вероятно, рабочий». Фон Коттен распорядился задерживать всех похожих – в участках разберутся. Филеры объявились у помещения Высших женских курсов Раева и дома госпожи Трубиной. Круглосуточное наблюдение было установлено на вокзалах Петербурга.
И вот на Варшавский вокзал в полдень поездом №12 прибыл некий пассажир, в коем филеры заподозрили лицо, тождественное по имеющимся приметам с выслеживаемым. Неизвестный был задержан и доставлен в участок. Назвался он мещанином города Себежа Григорием Марковым. При обыске у него отобрали экземпляр газеты «Звезда» и 2 рубля 5 копеек наличных денег. Ни легальная, хотя и большевистского толка, газета, ни содержимое кошелька не указывали на самоличность арестованного. Но в распоряжении фон Коттена было другое средство опознания… В тот же день в донесении директору департамента полиции, сообщая, что арестован именно ленинский уполномоченный, Михаил Фридрихович добавил: «При этом имею честь присовокупить, что сведения о Шварце как члене означенного Большевистского бюро по агентурным соображениям предъявлены ему быть не могут».
Ибо Семена опознал секретный сотрудник-провокатор.
– …Первоочередная задача охранных органов – узнать место проведения социал-демократической конференции, чтобы правительство могло принять официальные меры для срыва ее, в какой бы стране ни задумал Ленин собрать ее, – продолжал новый министр. – Мы располагаем сведениями, что выборы делегатов на означенную конференцию уже прошли в Петербурге, Москве, Киеве, Екатеринославе, Тифлисе, Баку, Екатеринбурге, Уфе и других городах. Прямая обязанность охранных органов – воспрепятствовать выезду делегатов. Чем больше их будет арестовано, тем менее вероятно проведение самой конференции…
Фон Коттен, как и все другие его коллеги, знал и без этих слов министра, что делегатов нужно захватить во что бы то ни стало. Сотрудники его отделения так и не смогли выйти на след питерских представителей. Поэтому он прибег к старому и испытанному способу – начал повсеместные ликвидации. В минувшем месяце полковник устроил засады в нескольких рабочих союзах и взял сразу семьдесят человек. К сожалению, делегата среди них не оказалось. Хорошо хоть, что столичный делегат – один из двух, коих здешние эсдеки должны были направить на конференцию, – схвачен ловким Заварзиным в Москве. И за это ему еще раз спасибо. И трижды спасибо за план, который родился в голове сейчас, в зале, и сулит принести Михаилу Фридриховичу верный выигрыш…
Затаив усмешку, Заварзин наблюдал за Макаровым, лишь краем уха прислушиваясь к тому, что тот говорил. Битых два часа: «конференция, конференция»… И ни слова о Столыпине. Суета сует. Рядом с залом, вот за этой белой дверью – стол в форме буквы «П», за которым «великий министр» решал судьбы России и каждого из сидящих в этом зале. А нынче – будто и не было его. Новый шеф и полицейский бог – бывший саратовский прокуроришка. Кому еще на памяти Заварзина послужит сей стол, сей кабинет
Полковник перевел взгляд на окна, обращенные к набережной Фонтанки. В проемах между окнами огромные зеркала отражали зал, увеличивали его, множили изображение, и уже казалось, что восседают в креслах не двести пятьдесят – триста человек, а тьма-тьмущая, легион. Но сколько бы их ни было, Заварзин – первый среди них. Доказательства налицо. А скоро он представит и новые. Дальнейшее свое участие в большой игре полковник продумал досконально. Он решил – ни много ни мало! – внедрить на конференцию, коль она все же состоится, своего сотрудника. Такой сотрудник у него есть…
Недавно в тайной сокровищнице охранного отделения засверкал новый черный камень. Роман Малиновский. Пожалуй, по ценности своей он должен был сравниться с такими перлами провокации, как Азеф или Вяткин. Обстоятельства его появления были банальны. В давнем прошлом Роман Малиновский служил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Измайловском полку. После службы овладел ремеслом токаря, но больше проявил свои способности в кражах со взломом, за что и был трижды судим. Отбыв последний срок наказания, он стал выдавать себя за персону, «прошедшую» по революционному делу, – это совпало с духом времени, с подъемом волны после Кровавого воскресенья. Рабочие приметили «борца за идею», выдвинули, избрали даже секретарем одного из профессиональных союзов в Питере. К началу прошлого, десятого года Малиновский вошел в Центральное бюро профсоюзов столицы. Вскоре он был арестован, выслан из Питера в Москву, где сотоварищи помогли ему устроиться в трамвайные мастерские. В белокаменной он примкнул к группе эсдеков-ликвидаторов. Вот тогда-то, после очередной облавы, он и предстал пред очи Заварзина. По донесениям агентуры полковник знал, что Малиновский выступал на собраниях воинственно, во фракции играл видную роль. Но в кабинете на Гнездниковском он повел себя необычно для социал-демократа – стал юлить, заискивать. Не делая сразу прямого предложения, полковник начал игру. Разговоры на общие темы, о жизни. Уловил: Малиновский вошел в революционное движение не по убеждению, а из любви к приключениям, по расчету и из тщеславия – ему нравилось выступать в роли вождя. «А что известно сотоварищам о вашем прошлом, скажем, о последней краже? Вор и взломщик, пострадавший за идею?..»
Беседа завершилась тем, что арестованный дал «правдивые показания»: точно и полно ответил на все вопросы, касающиеся участников, дел и намерений подпольной организации. Был отпущен и с того дня, с 23 мая 1910 года, стал платным агентом охранного отделения с жалованьем 50 рублей в месяц. А чтобы не пало на него подозрение, были освобождены «из-за отсутствия улик» и все другие, взятые вместе с ним.
Первое донесение «Портного» – такую кличку получил новый агент – помечено 5 июля 1910 года. Тогда он представал еще как меньшевик-ликвидатор. Но, по указанию Заварзина, «постепенно, после серьезных размышлений», решил перейти к большевикам. «Выступайте среди своих смелее! Выполняйте любые их задания! Клеймите строй, установления, порядки!» – наставлял его полковник.
Теперь начальник отделения мог рассчитывать, что «Портной» добьется выдвижения своей кандидатуры в качестве делегата на предстоящую конференцию. Уж ему-то никаких препятствий с отъездом за кордон охранная служба чинить не будет: счастливого пути, «сотрясатель устоев»!.. Вот только удастся ли Малиновскому узнать заранее, где и когда намечено провести конференцию?..
– …Хотя, повторяю, агентурная обстановка по империи в целом благоприятна, нам необходимо выработать меры к предупреждению возможности повторения революционного движения пятого года, – вел к концу свой доклад Макаров.