Не погаси огонь...
Шрифт:
Антон не ответил. Он вдруг подумал: а его-то что ждет за Уралом? Приедут они на Николаевский вокзал, сойдет он с поезда, а дальше? Что будет он делать в Питере?.. До этой минуты он думал только об одном: только бы выбраться из Сибири, миновать последний рубеж. А там – что делать ему там?.. Что? Да ведь он же свободен! Свободен! Прежде всего он найдет связи с товарищами. Где сейчас Камо? Где Ольга, Леонид Борисович, Максим Максимович?.. Он установит связи с подпольем и включится в общее дело. Работы – вот чего жаждет его душа!..
2-го августа. Вторник
Барометр сильно падает и погода уже портится; весь день с перерывами шел дождь. Но воздух еще совсем теплый. Недолго погуляли. Утро было занятое. После прогулки выкупался. Кончил все до обеда. Вечером читал Аликc вслух.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
ЗАГАДКА 1 СЕНТЯБРЯ 1911 ГОДА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Курьерский поезд Чита – Петербург прибыл в столицу ранним утром.
– Чой-т по душе ты мне пришел, Анатолий, – сказал Матвей Переломов, сочно целуя Антона на прощанье. – Пошли-ка ты к чертовой матери галантерею, иди ко мне, добрую должность дам!
– Надо подумать, – ответил компаньон торгового дома «Кунст и Альберте».
– Может, в родные края вместе возвертаться будем? Ты свой товар сбудешь, я свои империальчики взыщу – и шабаш, а? И в Питере не забывай меня. Я завсегда в «Астории» номер люкс имею.
На том они и расстались.
Оставив чемодан в багажном отделении, Путко вышел в город. Куда направить свои стопы? На Выборгскую?.. Там когда-то была их конспиративная квартира. Была… Нет, надо осмотреться.
Направо от вокзальной Знаменской площади лежал Невский проспект. «К матери?..» Еще два года назад, в Париже, листая однажды петербургские газеты, приходившие в русскую студенческую Тургеневскую библиотеку, Антон увидел в рубрике светской хроники: «Бракосочетание барона Томберга с вдовой профессора Императорского Технологического института Ириной Путко, урожденной Сазоновой…» Прочел – и что-то оборвалось внутри. До этой заметки он немного раз писал матери из Парижа. Скупо, в несколько строк. Да и что мог он рассказать? Как мыкается по мансардам, живет впроголодь, завтракая горячими каштанами у жаровен на улицах? Получилось бы мрачно и жалостливо. А о главном, интересном не мог обмолвиться ни словом. Она отвечала. Но все явственней сквозило между строк отчуждение. А потом – эта заметка в светской хронике…
Разве он вправе судить ее? Он мог только не простить. Как бы там ни было, это – отступничество. От отца, пусть и мертвого, от всего, что было детством и юностью Антона. Еще тогда он с горькой усмешкой подумал: вернусь в Питер, позвоню в дверь особняка где-нибудь на Миллионной, истощавший на «третьем эмигрантском разряде», с продранными локтями, и привратник, брезгливо оглядев, прошамкает: «Вам чего-с? Нищим не подаем!»
И все же он знал: пойдет к матери.
Где живет этот барон? Тут же, на Невском, Антон увидел вывеску книжного магазина Сытина. Снял с полки увесистый том справочника «Весь
Широкий и прямой Лиговский проспект лежал влево от вокзала. По рельсам катили новенькие трамваи. Тогда их еще не было – только развороченный булыжник мостовой и первые бруски рельс. Антон свернул в переулок и оказался в сквере. Посреди сквера, положив руку на руку, стоял Пушкин. «Воздвигнут С.-Петербургским общественным управлением». Великий поэт смотрел поверх голов бабушек и нянюшек, вышагивавших, как городовые, среди гомонящей ребятни. «И долго буду тем любезен я народу, что звуки новые для песен я обрел…» Даже на памятнике, на позеленевшей бронзе «общественное управление» удосужилось исказить, устрашась, подлинные слова Поэта.
За сквером пошли Кузнечный, Свечной, Разъезжий переулки, нарушившие петербургский линейный порядок, расползавшиеся вкривь и вкось, застроенные красными казарменными домами с частыми узкими окнами, за которыми угадывались пеналы холодных комнат. Арки – с улицы во двор, из одного в другой… Может быть, Антон ошибся адресом? Неужели барон и мать в этих трущобах?..
Владимирский проспект отсек хаос слободских построек. Как бы преграждая им путь, встали массивные, с гранитными цоколями дома. Впереди был просвет реки. И, за два дома до Фонтанки, Антон увидел каменный парапет, чугунную затейливую решетку, огораживающую сад с аккуратно подстриженными деревьями и ухоженными газонами. На воротах был баронский герб.
Выложенная цветным гравием дорожка вела к подъезду. Гравий пронзительно скрипел, будто резали ножом по стеклу.
Антон потянул бронзовое кольцо звонка. На пороге вырос привратник. В ливрее, седой. Шелковая холеная борода словно приклеена к розовому лицу.
– Вам кого-с?
Антон растерялся: «Нищим не подаем!..» За спиной швейцара был вестибюль, торжественный как в театре – устланный коврами, с маршем мраморной лестницы и скульптурами в глубине залы.
– Вам кого-с, сударь? – строго повторил слуга.
– Баронессу. Ирину… Николаевну, – Антон с трудом вспомнил отчество матери. И имя ее, соединенное с отчеством, прозвучало чуждо.
– Как прикажете доложить?
– Скажите… – С его губ чуть было не сорвалось «сын». – Скажите: Антон Владимиров… Она знает.
Привратник с сомнением оглядел пришельца:
– Не приемное время-с… Их сиятельство в детской.
Антон опешил – этого он не ожидал.
– У нее… У Ирины Николаевны ребенок?
– Сын.
– Извините, как его зовут? – Он надеялся, верил: Владимиром.
Слуга снова с удивлением и даже с подозрительностью посмотрел на нежданного посетителя. Но, видимо, почувствовал его волнение и поэтому соизволил ответить:
– Наследника зовут Леопольдом.
«Что мне делать в этом доме?..» – с болью подумал Антон и уже собрался уходить. Но в это время на лестнице послышались шаги, зашелестело платье, и женский голос звонко спросил:
– Это ты, Карл? Так рано?
Антон узнал голос матери.
– Какой-то господин желал бы видеть ваше сиятельство, – сказал привратник.