Не погаси огонь...
Шрифт:
Прав был Трусевич в том разговоре на балконе сената. «Нечто» всплыло – вот он, третий кит, на котором будет покоиться империя Российская! Этот кит – огромный, с толстой скользкой кожей, с разверстой пастью, заглатывающей неимоверные массы воды через свои «усы»-пластины, в коих задерживается все съедобное, – предстал как собирательный образ секретного сотрудника.
– Нил Петрович, прошу вас разработать инструкцию о широком привлечении охранными отделениями и жандармскими управлениями по всей империи новых секретных сотрудников, – чеканя каждое слово, приказал министр. – Привлекать из всех слоев общества, особое внимание обратив
Зуев сделал неловкое движение, отозвавшееся в недрах кресла томительным звоном.
– Должен заметить, ваше высокопревосходительство, что секретные сотрудники стоят немало. Роспись расходов департамента находится уже на пределе.
– Пусть сие вас не беспокоит, – Столыпин открыл ящик с сигарами, взял одну, а остальные пододвинул директору. Обрезал кончик сигары. Зуев, привстав, поднес огонь. – Деньги найдем.
В личном распоряжении Столыпина был особый секретный фонд, три миллиона рублей, не подлежащих отчетности. Не хватит этих трех миллионов – потрясет мошной министр финансов Коковцов.
– Инструкция должна быть предназначена для высших чинов департамента и корпуса? – спросил, уточняя, Зуев. – В ином случае, ваше высокопревосходительство, утечка сведений будет неизбежна, и в обществе поднимется шум. – Нас не должно это пугать. Напротив, – загадочно успокоил его Столыпин. А сам подумал: да, шум поднимается! Даже октябристы и кадеты – и они ныне вносят в Думу запросы о провокаторах и провокации, считая, что подобная практика опасна не столько для революционеров, сколько для империи: язва осведомительства-де разъедает устои самодержавия. Ошибаетесь, господа! Наоборот, надо еще крепче оплести Россию паутиной провокаторства! И тогда, как показал опыт с эсерами, антиправительственные сообщества будут взорваны изнутри, что приведет к самоликвидации революционных партий. Что же до шума в обществе, то и он на пользу. Пусть каждый озирается, трепещет, поспешает с доносом!..
Петр Аркадьевич снова обратил взгляд на желтую брошюру. Перебрал страницы. «Открытое письмо» завершали следующие строки: «О позоре провокации
забудут, когда у кормила власти политически свободного народа станут люди чести и нравственных правил, когда новые формы направят государственную деятельность не на борьбу с тем, что никогда не умрет, а на действительную пользу великой, но несчастной России. Вы, г. Столыпин, не будете тогда премьер-министром: правительство в то время будет отвечать перед народом за свои преступления. Этот грозный момент, быть может, не так далек, как вы думаете. Он приближается, и вам не впору утешаться девизом ваших предшественников: „После нас хоть потоп“.
Как знать! Быть может, не после вас, а при вас».
Утопист. Тоже, как и Лопухин, оказался в плену страстей, вместо того чтобы руководствоваться в своих действиях холодным анализом ума и целесообразностью.
– Пожалуй, Нил Петрович, не стоит пресекать намерений сего господина, – Петр Аркадьевич закрыл брошюру и постучал согнутым указательным пальцем по фамилии, оттиснутой на обложке. – Не во вред, а на пользу нашему делу послужат его откровения. – Подумал: если бы не наглость отставного департаментского чиновника, и пяти тысяч пожизненной пенсии не пожалел бы ему за идею. И завершил: – Инструкцию представьте на утверждение сразу же после моего возвращения с киевских торжеств.
12-го августа. Пятница
Выспался отлично. Докладов не было. Погулял после 11 час. В полдень поехал во дворец и принял итальянских офицеров с судна «Этна». Завтракал. В 4 1/2 поехал в Красное Село. Передал приз за лучшую стрельбу Семеновскому полку. Осмотрел бивак екатеринославцев и пил чай в офицерском собрании. Приехал в свой дом, переоделся и поехал с Николашей на юбилейный обед у московцев вместе с литовцами. Все устройство было красиво и просто. Обедали в столовой 1-го батальона, затем сидели в собрании, где были всякие удачные номера, кончая цыганами.
Уехал после 12 часов, очень довольный проведенным вечером.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Сразу же после того, как надзиратель Иван Брагин принес из Сололак ответное письмо от сестры, Камо начал подготовку к побегу из Михайловской тюремной больницы.
В палате-одиночке были заключены как бы два разных человека. Для всех – сумасшедший угрюмый арестант; для Брагина – веселый, общительный и остроумный собеседник. Оставаясь один на один, они вели долгие разговоры. Только нужда заставила молодого крестьянина пойти в тюремные надзиратели. Иван тяготился своей службой, сочувствовал политическим. Была не была! Камо открыл ему свой замысел.
Но как осуществить его? Выбраться из камеры в больничный двор? У дверей корпуса умалишенных, под самым окном камеры и у больничных ворот – полицейские посты. Бежать через двор? Но днем там снует обслуга, а ночью часовой обязательно обратит внимание на раскрытое окно, услышит скрип пилки. Нет, этот путь тоже не годится. А если со стороны реки? Брагин сказал, что с вечера и до рассвета на берегу Куры тоже выставляют охрану. Но утром пост снимают – внешние стены открыты всему городу: беглеца могут увидеть и с Верийского моста, и с набережной на противоположной стороне Куры.
Он совершит побег днем. Чем неожиданней и смелей план, тем верней успех.
В следующей записке к Джавоир он сообщил об этом плане. Товарищи в Тифлисской организации засомневались: удастся ли? Но ничего другого придумать не смогли. Не пятый нынче год, когда штурмом взяли бы кирпичные стены… С ответом от Джавоир надзиратель передал арестанту тяжелый сверток. В нем оказались пачки английских пилок-волосинок и тонкая крепкая веревка. Камо стиснул в объятиях своего помощника.
Камера Тер-Петросяна была в центре коридора, между восемью другими одиночками, против умывальни и уборной. Два маленьких окна умывальни выходили на реку. До одного окна, если взобраться на железную раковину, дотянуться можно. К тому же летом окно всегда распахнуто, хотя и в кованой решетке.
В отделении дежурили по два надзирателя и по четыре служителя. Служители и жили в одной из палат, все время проводили в коридоре, а надзиратели менялись посуточно. Стоило арестанту по надобности выйти из камеры, как он оказывался в перекрестье многих глаз.
За весь день Камо удавалось улучить две-три минуты – повиснет над умывальником на одной руке, с пилкой в другой, ежесекундно рискуя, что дверь распахнется, хотя в коридоре и был Иван Брагин. Охранников Камо приучил: умываясь, пускал воду полной струей, фыркал, охал, кряхтел – не суйся, обрызгаю!..